Игорь Владимирович Вардунас Виктор Глумов Дарья Зарубина Юлия Зонис Леонид Александрович Каганов Алексей Верт Наталья Федина Олег Силин Святослав Логинов Александр Шакилов Нина Цюрупа Александр Геннадьевич Бачило Лев Жаков Мария Гинзбург Алан Кайсанбекович Кубатиев Максим Дмитриевич Хорсун Антон Фарб Николай Караев Сергей Игнатьев Игорь Минаков Ника Батхен Никита Аверин 
S.W.A.L.K.E.R. Конец света отменяется! (сборник)

S.W.A.L.K.E.R. – 

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6571620
«S.W.A.L.K.E.R.: Конец света отменяется! : [Фантастические рассказы] »: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-082830-2
Аннотация

Война – войной, а обед по расписанию! Пусть грянул катаклизм, пусть зомби восстали из могил, и Большая Белая Полярная Лиса пришла ко всем, но кушать-то хочется всегда! Мозги с горошком и без оного, ростбиф окровавленный, борщ… Или все-таки закусим человечинкой? В любом случае – конец света отменяется!
Любимыми – реальными и вымышленными – рецептами с читателями делятся лучшие современные фантасты обозримой Вселенной. Вкушайте пищу духовную и материальную. Приятного аппетита!

S.W.A.L.K.E.R.: Конец света отменяется! (сборник)
составители: Н. Аверин, А. Фарб, Н. Цюрупа  

© Н. Аверин, А. Фарб, Н. Цюрупа, 2013
© Коллектив авторов, 2013
© ООО «Издательство АСТ», 2013

Вступительное слово

Прошлым летом приключился с составителями этого сборника отдых в Крыму. Условия были первобытные: палатки, крабы и прочие мидии, в общем, дары Черного моря. Слегка оголодав и порядком озверев, мы придумали сборник с рабочим названием «Кулинарная книга Апокалипсиса».
Идея была проста, как три копейки, и носилась в воздухе. Представьте себе: случился конец света, тот самый, к которому готовятся выживальщики. Руины, радиация… Но есть-то что-то надо! Надо вымачивать радиоактивных крыс, термически обрабатывать несвежие мозги зомби, чтобы убить вирус, а людоедам придется как-то изворачиваться, чтобы человечина приобрела вкус не антибиотиков, табака и спиртного, но изысканного стейка.
А если пойти чуть дальше в рассуждениях?
Что есть конец света? Только ли зомби, ядерная разруха, мутанты и упадок цивилизации? Или он – для каждого свой?
Кому-то для жизни достаточно вкусно поесть и немного выпить, а кто-то нуждается в пище духовной. Мы с вами, дорогие читатели, например, нуждаемся, не так ли? Получается, для нас конец света – конец культуры. Незнакомый мир, чуждые ценности – мы же с трудом выживем в нем, нам нечем будет «питаться».
Итак, конец света как стандартный сценарий, конец света – крах привычной культуры, конец света – личный кризис… Пища духовная и пища материальная. Их можно противопоставить, а можно слить воедино. А стало быть – конец света отменяется!
Авторы сборника рассматривают проблему с самых разных сторон. Под обложкой вы найдете как смешные, так и грустные рассказы, как изысканное «фуд-порно», так и философские размышления на тему. Есть даже одна поэма для истинных ценителей прекрасного, жадных до новых впечатлений.
Мы надеемся, уважаемые читатели, хоть немного утолить ваш голод. Ведь тиражи падают, фантастических журналов все меньше… Этот сборник вряд ли откроет новые имена – все авторы уже издавались и хорошо известны публике. Но что может быть лучше хорошего рассказа от проверенного и любимого писателя? Тем более, что эта книга – непрямое, но все-таки продолжение полюбившейся многим серии «S.W.A.L.K.E.R.».
В конце каждого рецепта приложен рецепт. Составители настоятельно рекомендуют отнестись к этому критически и не все пытаться готовить дома. С написанием части рецептов нам помогала Светлана Михальчук, за что мы ей очень благодарны.
А еще мы благодарны читателям за то, что вы существуете.
Приятного аппетита!

Н. Аверин, А. Фарб, Н. Цюрупа 

Святослав Логинов
Хочется есть

Девица напротив как заведенная жрала чипсы. Губы лоснились, колени, обтянутые ажурными колготками, были засыпаны крошками. Вот ведь дура, с такими окороками напялить мини-юбку и черные колготки. А может, так и надо: живет в свое удовольствие, комплексов никаких, а ежели кто упрекнет, что фигура безобразная, отхамится в ответ или гордо скажет, что женщина без живота, что постель без подушки. Опять же, «мужики не собаки, на кости не бросаются»…
Девица дожевала чипсы, без малейшего перерыва полезла в сумочку и вытащила пакетик кешью. Галя отвернулась, едва не скрипнув зубами от ненависти. Угораздило же так сесть: словно в зеркало смотришься. Только отражение расфуфырено, хуже панельной шлюхи, и жрет. А у Галины с самого утра, не переставая, сосет под ложечкой.
На завтрак было съедено зеленое яблоко и выпита чашечка зеленого чая. Без сахара, разумеется, чай с сахаром пьют только самоубийцы. На обед… ничего на обед не было. Не в кафешку же идти, где кроме пирожных и круассанов нифига не получишь. Девчонки из бухгалтерии в обед бегали в «Макдоналдс», так это еще хуже. Мало того, что вся Америка со своих гамбургеров ожирением страдает, так они и остальной мир травят без зазрения совести. Уж лучше голодным сидеть, чем их отраву лопать.
Обычно Галя брала с собой еще одно яблоко и пару хрустящих цельнозлаковых хлебцев, у которых на упаковке написано, что энергетическая ценность не более 13 килокалорий. Какая же это ценность – это вредность! К тому же, сегодня Галя забыла свой «обед» дома. Так, наверное, и лежит на кухонном столе. Ну и ладно, разгрузочный день еще никому не вредил. Только есть охота до одури, а мерзавка, сидящая напротив, жует и жует. Орешки один за другим отправляются в рот и меланхолично пережевываются. У, коровища!
Увлекшись мысленными нападками на ничего не подозревавшую обжору, Галя едва не проехала свою остановку и выскочила из вагона за мгновение до того, как двери, зашипев, захлопнулись. До дома от метро добиралась пешком, последнее время это вошло в привычку. На одной диете фигуру не поправишь, а полтора километра от метро до дома как раз составляют минимальную дистанцию, которую следует проходить ежедневно.
Дома, наконец, можно было поесть. Отдать ужин врагу, то есть утробе.

Последнее время Галю качнуло в сторону вегетарианства, и она была намерена выдержать такой образ жизни до конца месяца, хотя уже разочаровалась в чудодейственности безубойного питания. Жирное нефиг трескать и сладкое, а зеленело оно до того, как попасть в кастрюлю, или бегало – совершенно неважно. Совсем без жира, впрочем, тоже нельзя. Тертую морковь без сметаны уписывать, только брюхо пучить. Пользы ни малейшей, а раздует, что жабу по весне. Или супчик с пореем, для него нужно сливочное масло. Все куплено еще вчера и можно быстренько настругать. Но сначала – на весы; зря, что ли, без обеда страдала…
– Вторая – сойдите, – привычно издевнулась Галя над собой, становясь босыми ногами на давно купленный прибор.
Семьдесят восемь двести… Почти килограмм потерян. Только ведь это не настоящее похудание: один раз сорвешься с диеты – пиши пропало. Но, все-таки, восемьдесят килограммов сумела разменять.
Галя полубрезгливо провела пальцами по целлюлитным бедрам и пошла на кухню, готовить супчик.
Большое яблоко очистить от кожицы, семечек и настругать некрупно. Полагается еще картошину, а лучше, две. Но картошку мы отринем с негодованием: диета для похудания и картошка – антагонисты. Зато возьмем один не слишком большой стебель порея и одну совсем маленькую головку репчатого лука. Порей нарежем поперек стебля, а репчатый лук – как придется, лишь бы меленько. Все это пассеровать на сливочном масле.
Услыхав впервые этот рецепт, Галя ужаснулась и решила для себя, что уж масла она класть не будет. Тем более – пятьдесят граммов. Потом смирилась, только сократила количество враждебного продукта втрое. Мало ли, что невкусно получается, хороший повар – враг желудка. Торт со взбитыми сливками еще вкуснее, а Гале на него и взглянуть нельзя, иначе граница в восемьдесят килограммов будет оставлена не вверху, а внизу.
Галя представила себя не только с тугими целлюлитными боками, но и с обвисающим чревом, с двойным подбородком и губами, лоснящимися, как у пожирательницы чипсов, что встретилась сегодня в метро. Хорошо иметь развитую фантазию, она помогает справиться со многими соблазнами.
Когда овощи будут запассерованы, залить их крутым кипятком, примерно – пол-литра. Последней кладется мелко нашинкованная белокочанная капуста. Главная тонкость в том, сколько класть капусты. Вбухаешь много – получатся щи. Положишь мало – супчик выйдет сиротский. Каждый кладет по вкусу, чтобы суп был такой густоты, чтобы есть приятно. И, конечно, посолить надо, совсем чуть-чуть. Соль в организме воду задерживает, а это прямой путь к ожирению.
Главная прелесть этого супа, что в него нельзя класть сметану. Исчезает кислинка яблок и тонкий аромат порея, и получаются вульгарные свежие щи с луком. Опять же, вред здоровью и призрак ожирения.
Супчик Галя разделила на две порции: завтра тоже захочется обедать. Подумала и от хрустящего хлебца отказалась. Мало ли, что тринадцать килокалорий, а мучным обжираться не следует.
Вместо второго было второе взвешивание. Семьдесят восемь пятьсот. Плохо, очень плохо. Так никогда не похудеешь. А если учесть, что перед сном полагается еще стакан обезжиренного кефира, то получится почти семьдесят девять кило.
Подруга Анька советовала завести молодого, темпераментного любовника:
– Уж он-то покоя не даст; каждую ночь будешь по два килограмма сбрасывать.
Одна беда, где его найти, темпераментного? Раньше за такими на Кавказ ездили, а теперь куда – в Бразилию?..
У Галины не было ни мужа, ни любовника, ни вообще никого. Кому она нужна, ветчина ходячая? Сбросить, ну, хотя бы килограмм десять, чтобы исчез второй подбородок, и жизнь может устроиться, а до той поры лучше и не мечтать.
А у чипсовой соседки из метро, небось, все в порядке. Нашла себе любителя жировых отложений и кайфует, ни о чем не думая. Таким всегда везет.
Помывши тарелку, Галя поскорей ушла в комнату, чтобы не дразнить себя видом холодильника. Не глядя в программу, включила телевизор. Просто ткнула в первую попавшуюся кнопку. Попала удачно: на рок-оперу «Оливер Твист». А то попала бы на какую-нибудь кулинарную передачу, так ничего, кроме расстройства, не было бы. Несколько минут Галина спокойно слушала, пока детский хор не начал исполнять зонг «Хочется есть!». Это уже было прямым издевательством судьбы. Галина вырубила ящик, швырнула «лентяйку» на диван и принялась натягивать спортивный костюм.
Вот уж эту штуку ненавидела она всеми фибрами души! Спортивный наряд издевательски подчеркивал все недостатки Галининой фигуры. «Груша в трико» – так неудачливая спортсменка называла сама себя. Появиться в таком виде на улице было неимоверно стыдно, но сейчас иного выхода не было. Стресс, вызванный хроническим недоеданием, можно снять либо хронической жратвой, либо упорными занятиями физкультурой, причем, непременно на свежем воздухе.

Вернулась усталая, еще более недовольная и голодная. Впрочем, уже даже не голодная, чувство голода притупилось, практически исчезло, обратилось в ежеминутную раздражительность и злость на саму себя и свою пропащую жизнь. А есть… да и вовсе не хочется, можно обойтись и без ежевечернего стакана кефира. Хотя, конечно, надо, иначе можно сорваться в дистрофию. Прежде сама бы не поверила, что возможно страдать одновременно от ожирения и дистрофии. Однако такое возможно, и помнить об этом необходимо. Так что перед сном пьем что-нибудь кисломолочное, обогащенное полезной микрофлорой. Потом последний раз на весы (так и сохранилась на отметке семьдесят восемь пятьсот), и – в постель.
Но прежде подойти к окну и еще раз поплотней задернуть недавно купленные шторы, чтобы ни единый лучик с проспекта не проникал в спальню. Оттуда, из дома напротив, злобно дразнится световая реклама. Бегущие строки: «Север», а по сторонам пояснение для непонятливых: «Торты, пирожные».
Больше всего на свете Галя любила фруктовый торт и булочки со сливками. Сильнее всего не дозволялись ей именно эти маленькие радости. Хочешь похудеть, забудь, чем пахнет торт. А тут еще диетолог, сволочь этакая, нет, чтобы запретить сладкое навечно и строго-настрого, заронил в душу страшный искус: «Если уж совсем невмоготу, то один кусочек торта можно. Но только один. Захочется второй – нет, ни в коем случае. Это уже хочет не организм, а разболтанная психика. Понятно?»
Еще бы не понятно… А ему понятно, что Гале каждую минуту невмоготу? А проклятая реклама «Торты, пирожные» ежевечерне заглядывает в окно, напоминая о нежных бисквитах, ромовой пропитке, песочном тесте, марципанах и облаках заварного крема…
«Чтобы быть прекрасной, надо страдать», – говорят бесчеловечные французы, и Галина страдала полной мерой, безо всякой надежды похорошеть. Поговорку эту обычно переводят: «Красота требует жертв»… – страшное дело, язык сам выворачивается и произносит: «Красота требует жрать». И ожирение – тоже требует жрать. В этом вопросе у них полный консенсус.
С такими мыслями Галя провалилась в голодный, злой сон.

И снилось ей, будто она почетный гость на каком-то банкете. Снились длинные ряды столов, накрытых снежными скатертями, салатницы, полные причудливых воплощений поварской фантазии, – не пошлое оливье, а нечто небывалое. Блюда с нарезками, вазы, полные фруктов, и другие, точно такие же, с четвертушками сладкого перца, помидорками черри и длинными ломтиками свежего огурца.
– Я не ем, – твердила Галя, стараясь не приближаться к столам.
Налила фужер воды без газа, осторожно выбрала полоску болгарского перца. Теперь и приличия соблюдены, и диета выдержана. Перед кем соблюдать приличия, было не очень понятно; в зале никого не было, хотя играла музыка, причем не записи, а явно живая.
– Я на диете, мне этого нельзя, – последний раз повторила Галя и остановилась возле отдельно стоящего длинного стола. Это был едва ли не филиал шведского стола со сладкими блюдами, кофе и чаем. Вазы с выпечкой, менажница с бесконечным разнообразием джемов и варений, ряды чистых чашек, чашечек, тарелок и розеточек. Чайные ложечки, ждущие, когда их погрузят в шоколадный крем. Горы консервированных фруктов, нарезанная скибками дыня. Груши, персики и абрикосы – в самой поре; тронь, и брызнет сок. А в самом центре на преогромном подносе возвышался торт.
Конечно, в кинофильме по сказке Юрия Олеши торт был еще больше, но там был уже и не торт, а нечто архитектурно-художественное, отбивающее всякую мысль о еде. Этот торт манил и требовал, чтобы его коснулась лопатка кондитера, разложила по тарелкам. И тарелки рядом стояли – не десертные, а огромные блюда, на каких обычно подают мясное ассорти. Высоты в торте было сантиметров тридцать, а в длину и ширину он был больше метра. Здесь не было пошлых розочек из масляного крема, что на скорую руку взбивается из маргарина и зверски бьет по печени, не было дурацкого безе, пустого и приторно-сладкого, не было толстого слоя бисквита, напоминающего плохо пропеченную булку, что комом ложится в желудке, заставляя вспомнить о юношеском гастрите. Конечно, в торте были прослойки бисквита и песочного теста, переложенные нежнейшей пастилой. Пропитка… сразу можно было сказать, что ромовой эссенцией здесь и не пахло, пахла настоящим ромом, в должной пропорции разведенным сиропом и фруктовой водой. Наверху пышной шапкой кучились взбитые сливки, из которых задорно подмигивали раскиданные вишенки и черешня, полуутопленные ягодки малины и кусочки цукатов. Местами сливки отступали, возвращая законное место фруктовому желе. Ломтики киви и консервированной груши казались артефактами, впаянными в сладостный янтарь.
Галя судорожно сглотнула. Пройти мимо было решительно невозможно. Потом наступит расплата, но сейчас… Вспомнились слова доброго доктора: «Если совсем невмоготу, то один кусочек можно. Но только один. Второй – ни в коем случае…»
– Один… – бессвязно шептала Галя, придвигая тарелку и зажав побелевшими пальцами кондитерскую лопаточку. – Только один… Кусочек… Один – можно.
Зацепить хотелось все, чтобы каждая часть небывалого торта попала на тарелку. Но так, чтобы это был один кусочек, ни в коем случае не больше. Всего один, но самый лучший.
Кусочек получился килограмма на четыре. Подцепить его на лопатку было невозможно, и Галя аккуратно сдвинула кондитерского монстра на подставленное блюдо. Расположилась за ближайшим столом, налила чашку чая, после секундного колебания взяла десертную ложку.
Четырехкилограммовый кусочек съелся до обидного быстро. Миг острого счастья, и вот уже ничего нет. Галя скоблила ложкой по опустевшей тарелке и ругательски ругала себя за то, что поскромничала и взяла слишком маленький кусок. А второго не возьмешь, доктор не велел.
С этим горьким воспоминанием о несъеденном торте Галя и проснулась.

* * *

За окном серел близящийся рассвет, справа под ребрами тупо ныло.
Можно было еще поваляться минут пять, но Галина поднялась и привычно направилась к весам. Она даже не убирала их под шкаф, где весы жили когда-то. Теперь неподкупный контролер веса постоянно дежурил посреди комнаты. А на столе неподалеку лежала тетрадка, в которую с некоторого времени записывались результаты измерений. Хотя, чего там записывать: и без того отлично помнится, что с вечера было семьдесят восемь с половиной килограммов.
Сбросив с себя все, чтобы даже ночнушка не плюсовалась к чистому весу, Галя встала на весы. Проклятый безмен подумал самое мгновение и выкинул цифру: восемьдесят два килограмма двести граммов. Ночной торт весил не четыре кило, а всего три семьсот.
С неожиданной злобой Галина принялась лупить себя по тугому животу, который вновь подстроил ей такую подлянку. Как? Когда? Дома ничего нет, ни крошки… Не могла она встать среди ночи, вернее, вставать которую ночь подряд и уписывать гигантские порции разносолов, что виделись ей во сне. Но весы с неумолимостью точного прибора утверждали, что за ночь Галина прибавила больше трех с половиной килограммов.
Как была, голышом Галина подошла к окну, отдернула портьеру. Вывеска кондитерского магазина подмигивала во все свои пять букв.
Она, она во всем виновата! Гипнотизирует по ночам, так что свет проникает через любые занавески, заставляет вставать с постели и сомнамбулически шагать в кондитерскую за тортами и пирожными. И неважно, что с утра будет болеть печень, а тучная одышка не даст жить, главное, что подлый магазин исполнит свое предназначение.
Галина представила, как она поджигает фирменный магазин, как плавится и течет шоколад, пузырится карамель, как обугливаются печенье и сладкие коврижки, оседают торты. Потом в помраченную голову пришли первые трезвые мысли. Прежде всего, кондитерские магазины по ночам не работают, и купить среди ночи четырехкилограммовый торт было бы затруднительно. Да и откуда взять столько денег?
Заглянула в шкатулку с деньгами и в кошелек, в котором таскала небольшую сумму на насущные расходы. Вроде как убыли незаметно… Может быть, она, как лунатик, пробралась в запертый магазин и сожрала все, что хранилось в холодильниках? Не обязательно кондитерский, не обязательно торт, главное, чтобы это был продуктовый магазин. Или даже не магазин, а просто кто-то из соседей закупил всяких вкусностей для семейного торжества. А она прокралась ночью в чужой дом и все съела. И теперь ее ищет милиция. Снимают отпечатки пальцев, оставленных на кастрюлях, вызывают сыскную собаку, которая приведет следователей прямо к ее дверям. Сейчас грянет звонок, войдут милиционеры, а она стоит, в чем мать родила, и пузо набито краденой едой!
Галя кинулась одеваться и только потом разрыдалась, обиженно всхлипывая и не утирая слез. Еще не успокоившись толком, заперлась в туалете, где долго и безрезультатно тужилась, стараясь изгнать из чрева приснившийся торт. Потом приняла душ и, хочешь – не хочешь, взялась завтракать.
Зеленое яблоко и чашечку каркаде. А то, если каждое утро съедать по зеленому яблоку, запивая зеленым чаем, то и самому позеленеть недолго.
Желудок уже ссохся, и даже яблоко его не радовало. Одно непонятно, откуда, в таком случае, берется избыточный вес? Ожирение второй степени, это каждый терапевт подтвердит.
А потом пришлось идти на службу. Каковы бы ни были неприятности, как бы ни поднимался вес, на службу надо ходить все равно.

* * *

Галина работала инспектором отдела кадров. Собственно говоря, после недавних сокращений, она работала всем отделом сразу: и за начальника, и за подчиненных. Кабинет ее находился рядом с бухгалтерией, а с другой стороны располагалась комнатенка инженера по технике безопасности, которого, несмотря на горячее желание администрации, так и не удалось сократить во время внутризаводских пертурбаций. Отдел кадров и технику безопасности просто-напросто запихали в коридорчик, прежде нацело принадлежавший бухгалтерии.
Самое милое дело, работать, не будучи ни от кого зависимым. Начальство над тобой – один директор, а подчиненных и вовсе нет. Галина была бы счастлива, если бы не мысли о делах домашних. А тут еще у главбуха – юбилей, да не абы какой, а пятьдесят пять лет. На пенсию Клара Михайловна не собиралась, но все же, для работающей женщины это возраст знаменательный, и на праздничный чай был приглашен не только весь отдел, но и соседи по коридору.
Не прийти – нельзя, прийти – себя не любить… Галя повздыхала и, спрятав обеденное яблоко, отправилась на банкет. Вот ведь, сон в руку! Что-что, а торт у соседей наверняка куплен, и отбояриться от него будет трудненько.

Так все и случилось, и даже малость хуже. Клара Михайловна, прозванная за малый рост и по созвучию с известной чистоговоркой Карлой Михайловной, оказалась отличной поварихой и пошла непроторенными путями, притащив для угощения своих «девочек» не купленные в ближайшем магазинчике мясные деликатесы, а плоды собственного труда. Вроде бы название одинаковое: буженина, но даже самый запах доказывает, что буженина покупная и та, что изготовлена Карлушей, вещи совершенно различные. Мимо продажных шеек и ветчин Галя каждый день проходила совершенно равнодушно. Скользила взглядом, словно по пластиковым муляжам, и шла покупать яблоки и кефир. А тут… отвыкший от полноценного питания желудок разом выделил такое количество сока, что сам едва не захлебнулся. А говяжьи рулетики с луком… ах, какие рулетики!
У бухгалтеров, понимающих толк в хозяйстве, в отделе имелась купленная на профсоюзные деньги микроволновка, так что «горячее» в самом деле было горячим и благоухало на весь этаж.
– Какая прелесть! – говорила расчетчица Зина. – Просто тает во рту! Это из вырезки делали?
Карлуша Махаловна (за спиной величали ее и так) отмахивалась полной рукой и снисходительно усмехалась:
– Это подбедерок, Зиночка. Там самое ароматное, самое лучшее мясо. Главное, готовить как следует.
– Но ведь подбедерок жесткий! – ужасалась совсем молоденькая сотрудница. – Я однажды взяла, так вместо отбивной такая подошва получилась… выбросить пришлось!
– Подбедерок на студень хорошо, – вставил кто-то из старших.
– К тому же, подбедерок и подешевле будет других частей, – вернула разговор в прежнее русло Клара Михайловна. – Его надо оттаять, от пленочек очистить и резать поперек волокон не слишком толсто, кусками, примерно, по сантиметру. А потом отбить, как следует. Это самое трудное, отбить так, чтобы и жестко не было, и в кашу не раздробить. Потом присолить с одной стороны, пряностей всяких добавить…
– Каких? – быстро спросила Зиночка, нашаривая на столе ручку и листок бумаги, чтобы записывать рецепт.
– А какие больше нравятся. Я беру десяток черных перчинок, пяток душистого перца, гвоздики три или четыре бутона, немножко кориандра и горчичного семени. Все это толку в ступочке; у меня ступка есть старинная – а потом пересыпаю в солонку. Так у меня две солонки и стоят во время готовки: в одной соль, а в другой толченые пряности.
– А зачем перец толочь, можно же прямо молотый взять?
– Нет уж, милочка, кто знает, что в этом перце намолото… К тому же, он, небось, выдохся еще в позапрошлой пятилетке. Свеженький лучше. Еще отломить кусочек лаврового листика, совсем маленький, чтобы он и на зуб не заметен был, а еще маленький ломтик чесночка. А потом скрутить рулетик, чтобы все пряности внутри оказались. А то аромат потеряется, а это уже не дело.
Галя сидела с краешку, держа двумя пальцами чашку пустого чая. Кулинарный разговор безмерно тяготил ее, но нельзя же встать и уйти. И она продолжала слушать.
– Луку надо взять много, – разливалась соловьем главбух. – Режем так, чтобы не очень мелко. Если луковицы маленькие, то полукольцами, а крупные – полукольцо можно и распополамить и на четыре части разрезать. Сами видите, чтобы кусочки были сантиметра по два длиной. Мельче – пюре получится, а крупнее – кому интересно куски лука жевать. Лук кладем на дно утятницы или латки. Кастрюлю лучше не брать, а то подгореть может. Тоже немножко подсолить и щепоть молотого мускатного ореха. Я и его целыми орешками покупаю, а потом на терке тру, сколько нужно. А сверху на лук укладываем наши рулетики…
– Воды сколько? – спросила суровая бухгалтер Инга.
– Ни каплюшечки! И масла – ни граммульки! Ставим на маленький огонек – и все. А дальше сок из лука сам выделяться будет. А воды добавите – лук сварится. Очень вкусно, вареный лук! Нет, поставили на конфорку, газ прикрутили, и пусть тушится. А что получается – сами видите.
– Долго тушится? – спросила Галя, чтобы поддержать беседу.
– Час-полтора… Да вы, Галочка, попробуйте! Мясо постненькое, жира я не добавляю. Моя кухня фигуру не испортит.
Вытащенные из микроволновки рулетики исходили искусительным паром. Только в такие моменты и понимаешь истинное значение слова «искусительный». Так хочется откусить хоть немножечко, но нельзя. Из вежливости Галина зацепила капельку лука. Вкусно до одурения! И, вроде бы, можно… Лук вещь безобидная, и мясо должно быть нежирным – откуда жир на подбедерке?
– Мяска, мяска берите! – потчевала Карла.
– Нельзя! – спохватилась Галина. – Я на безубойном питании до конца месяца.
– Если нельзя, но очень хочется, – нравоучительно произнесла Зина, – то можно. Главное, чтобы никто не узнал…

* * *

Страшное дело – работать в бабском коллективе! Домой Галя приплелась хуже избитой.
Доела вчерашний супчик, а перед сном кефира стакан выпила. Уже не хотелось ничего, но знала, что надо. А то ведь часто бывает, что неумные дурочки, стараясь похудеть, доводят себя до тяжких болезней и едва ли не до смерти. Нет уж, худеть – худей, а дело разумей.
Вечером записала в тетрадку: 81,600. Еще один мучительный день позади, а вес растет неудержимо.
Очень страшно было ложиться в постель. Приснится новый обжорный сон, и что тогда?
Уже взвесившись и надевши ночную рубашку, Галина приволокла из ванной большой таз, плеснула на дно воды и высыпала две формочки льда, приготовленного в морозилке. Теперь, если она и впрямь бродит ночью лунатиком, то, ступив босыми ногами в холодную воду, она проснется. Во всяком случае, такое представление о лунатиках вынесла Галя едва ли не с детских лет из бесед с подружками обо всяких небывальщинах и загробных ужасах. Хорошо бы еще рассыпать по полу коробочку канцелярских кнопок, но Галя не без оснований полагала, что забудет о них и наступит босой ногой безо всякого лунатизма.
Засыпая, Галя размышляла, а что случится, если, вставая, во сне или поутру, она наступит мимо таза или, хуже того, на край и разольет всю воду. Воды в тазу немного, так что соседей не затопит, но все равно – неприятно. Но, если вода разольется среди ночи, станет ли сомнамбула вытирать пол? Вряд ли…
…Оказалось, что браться за тряпку новоявленная лунатичка и не думает. Вода заливала комнату почти до колена, острые льдинки и плавающие кнопки щекотно покалывали лодыжки, но Галя не обращала ни малейшего внимания на эти мелкие неудобства. И вообще, какие неудобства? – так ходить даже приятно.
Галя распахнула окно, встала на подоконник, опасно изогнувшись над девятиэтажной бездной, дотянулась до провода, натянутого поперек проспекта, ступила на него. Внизу с шуршанием пролетали машины, что, неведомо зачем, круглые сутки колесят по городу. Шел запоздалый прохожий. В доме напротив светилась пара бессонных окон. Но никто не смотрел вверх, где по натянутой струне женщина в белой ночной рубашке пересекала пропасть проспекта.
Пройдя весь путь, Галя легко соскочила на подоконник чужой квартиры, распахнула окно и проникла внутрь. Вот оно, как это делалось в предыдущие ночи! Кто же станет навешивать замки на окна девятого этажа!
Тугой провод безошибочно привел Галю к кухонному окну. Оно и понятно, нехорошо влезать посреди ночи в чужую спальню. Кухня, это совсем иное дело. Когда хочется кушать, надо идти на кухню.
В этой квартире проживала главбух Карлуша Махаловна, поэтому на кухне рядком стояли четыре чугунных эмалированных гусятницы, полные говяжьих рулетиков, которых с вечера так и не удалось отведать. Одна гусятница, всполошно захлопав крышкой, загоготала и вылетела в форточку, но три остальных сдались без боя.
Галя руками, пачкаясь в луковой подливке, хватала рулетики и один за другим отправляла в рот. Мясо, как и было обещано, само таяло на языке, наполняя все Галино существо неземным блаженством.
Удивительно быстро все три гусятницы опустели. Галя провела пальцем по эмалированной стенке, слизнула последние остаточки соуса и задумалась. Ведь есть еще четвертая посудина, что так резво сбежала в форточку. А лететь ей некуда, кроме как в Галину квартиру. На улице зима, все окна закрыты. Значит, беглянку вполне можно поймать.
Галя вспрыгнула на подоконник, ступила на проволоку, отлепилась от стены и, сделав пару шагов, поняла, что не дойдет. Набитое рулетами пузо неудержимо тянуло вниз. Провод вывернулся из под ослабевшей ноги, но Галя успела ухватиться за шершавую твердость металла и повисла над дорогой, по которой продолжали проноситься бездушные машины. Почему-то их стало очень много. Зримо представилось, как неудачливая акробатка падает на мостовую, а машины одна за другой наезжают на упавшую, превращая тело в хорошо отбитый рулет. Ладони, перемазанные жиром, скользили, пальцы разжимались сами собой. Пару секунд, достаточные, чтобы ужаснуться случившемуся, Галя сопротивлялась, а затем камнем полетела вниз. Последней мыслью было: «И ведь не одета, в одной ночнухе…»
Вот так люди и гибнут от чревоугодия.

Галя проснулась прежде удара об асфальт. Лежала, усмиряя дыхание, постепенно осознавала, что жива. Потом села на постели и обеими ногами вляпалась в воду. Лед давно растаял, но вода все равно показалась очень холодной.
– У!.. – Галина пихнула проклятую посудину. Таз накренился, вода плеснула на пол. Скользя по мокрому паркету, Галина побежала за тряпкой, но по дороге остановилась у весов и, стащив ночную сорочку, принялась взвешиваться.
Восемьдесят три килограмма девятьсот граммов. Прибавка в весе – два триста.
Постанывая и всхлипывая, Галя терла тряпкой пол. За что ей такое, а? Все люди как люди, и только ей такое наказание…
Подошла к окну, отдернула портьеру. Конечно, никакого провода нет и никогда не было. Кому нужен провод на высоте девятого этажа? И Клара Михайловна наверняка живет в каком-то другом месте. Будь иначе, встречались бы возле дома хотя бы изредка. Надо будет на работе поглядеть ее личное дело, там есть адрес.
Время было еще раннее, вполне можно успеть сделать утреннюю гимнастику. Галя даже встала в позицию – руки в стороны, ноги на ширине плеч, но потом обреченно сникла и поплелась в ванную. Что толку в приседаниях и наклонах? Пробовала уже, не помогает. Ну, сбросит она за день полкило, а за ночь наберет впятеро. И, главное, совершенно непонятно, отчего.
Еще во время первого приема диетолог авторитетно объявил: «Все ваши проблемы от излишнего веса. Сбросите вес, и проблемы исчезнут сами собой».
С тех пор не раз Галина представляла, как она распахивает окно, натужно переползает подоконник и сбрасывает свой вес с девятого этажа. После столь радикального поступка все проблемы и впрямь исчезнут сами собой. Вот только после сегодняшнего сна самоубийственный каламбур совершенно не грел душу.
Зеленое яблоко и чашечка матэ, которое, как врет реклама, способствует похуданию. Впихнуться в костюм, недавно перешитый, но уже тесный. Отправиться на службу: сначала пешком до метро, потом подземкой…

* * *

В бухгалтерии доедали вчерашний торт и именинные пироги. По счастью, Галину звали не слишком настойчиво, и она сумела никуда не пойти. Сидела, оформляла пенсионные дела. Схрумкала яблоко и похрустела диетическим хлебцем. Избыв рабочий день, поехала домой. В метро не обошлось без плевков судьбы. У пигалицы в наушниках, сидевшей рядом, певец Макаревич так громко изъяснялся в любви к макаронам, что слышно было даже во время движения. Она-то как терпит? Ведь ей прямо в ухо орет: «Полейте их томатом, посыпьте тертым сыром!..» Галя, как могла, отодвигалась от нежданной меломанки, а получилось, что она прижимается к мужику, сидевшему с другой стороны. И, разумеется, он немедленно принялся знакомиться. Приставал самым дурацким образом: сообщил, что его зовут Сергеем, что зарабатывает он хорошо, но страдает от одиночества. Выпытывал, как ее зовут, объявил, что уж он-то видит, что она не замужем, что такая нежная и удивительная женщина впервые встретилась на его пути. А потом, кретин, пригласил Галю в кафе. Тут Галину сорвало с нарезки, и она выдала несостоявшемуся ухажеру по полной. Приласкала так нежно и удивительно, что бедняга выскочил на первой же остановке и пересел в другой вагон. А судьба, видимо удовлетворившись сделанной гадостью, на время отступила, оставив Галину в покое. Во всяком случае, остаток вечера Галя провела перед телевизором, бездумно созерцая любовную мелодраму, которую включила, с ходу попав на нежнейший поцелуй и страстные объятия воркующей парочки. Во всяком случае, они ничего не трескали, и это уже было хорошо.
Размякнув сердцем, Галя вспоминала попутчика, с которым отказалась знакомиться. А ведь ничего был дядька, во всяком случае, не слишком потасканный. Зря она его так. Двадцатилетнего принца, что ли, ждет? Все принцы давно на Багамах. А этот, во всяком случае, не врал: не представлялся режиссером или инвестором. К Зинке из бухгалтерии один такой подкатился: «Я, говорит, работаю инвестором».
Перед сном даже взвешиваться не хотела, но порядок есть порядок, а у работников отдела кадров эта максима живет в крови. Весы сообщили результат: восемьдесят три триста. От шестисот граммов удалось избавиться.
Что-то приснится ночью. Каков вес будет с утра…

Ночью приснился Сергей. Причем, Галя сама не могла сказать, то ли это Сергей, что подкатывал к ней в метро, то ли совсем другой, но тоже Сергей, что был в ее жизни когда-то, во времена молодости и надежд на настоящую жизнь. Поди разберись среди ночи, под чьей рукой скрипнула дверь, кто вошел, неслышно ступая, невидимый во тьме загороженной портьерами комнаты.
– Сереженька, ты?
– Я, родная…
Руки, губы, тело… да, конечно, это был Сережа. Который? А не все ли равно?.. В запредельной сласти важно одно: это ее Сережа.
Не было еще в Галиной жизни такой нежной, мучительной и сладкой ночи. И, проснувшись, Галя долго лежала в истоме, не слишком понимая, было это с ней или пригрезилось в полубреду.
Потом вдруг вспомнился совет Аньки, единственной подруги со школьных времен: завести молодого и темпераментного любовника. Уж тогда ночью будет не до тортов… А ведь и впрямь, этой ночью было не до тортов, вся ненасытность обратилась на другое, чего Галя была лишена за последние годы. Но уж зато и сладко было!
Неохотно и очень медленно Галя поднялась из постели. Сегодня суббота, не нужно никуда идти, а можно не торопясь просмаковать чудесный сон. Томно потянулась, не торопясь направилась в ванную. По дороге споткнулась о напольные весы, разлегшиеся посреди комнаты. Мазнула взглядом по последней записи в тетрадке: восемьдесят три триста… Презрительно усмехнулась, встала на весы. Сегодня ночью обжираться не приходилось, иные радости оказались привлекательней.
Электронные весы работают беззвучно, но на этот раз почудилось, будто они заскрипели под ногами. Девяносто пять килограммов, без малого шесть пудов.
Только теперь Галя осознала, что усталость в теле не от бурных ночных радостей, а от неподъемной тяжести раздутой туши. Подошла к зеркалу, и оттуда на нее взглянула раздутая физиономия в складчатом воротнике двойного подбородка. Слоновьи ноги в жировых бугорках, свисающий живот, складки сала там, где у нормальных женщин находится талия.
Зачем-то Галя зашла в ванную, потом на кухню. Выглянула в окно. Вывеска «Севера» продолжала играть переливами света, хотя утреннее солнце изрядно притушило рекламные отблески.
Галя криво усмехнулась и пошла одеваться, словно собиралась на работу. Взяла сумочку, вернулась на кухню. Плита в доме была электрическая, но все же в ящике кухонного стола, на случай перебоев с электричеством, хранились спички и свечи. Коробок Галя положила в сумку вместе с кошельком. Вышла на улицу, привычно отсчитав ногами шестнадцать лестничных пролетов. Тяжело было идти, мучила одышка, но Галя ни разу не остановилась передохнуть. На улице аккуратно дошла до перехода и вернулась обратно по той стороне проспекта, к дверям фирменного магазина «Север».
Магазин только что открылся, но внутри не оказалось ни единого покупателя. Оно и понятно, по утрам в такие места никто не ходит.
Галя вошла, остановилась, тупо разглядывая витрину. Зачем-то ведь она сюда стремилась? И спички захватила…
Ряды тортов и пирожных: кремовых, фруктовых, заварных… Прежде такого изобилия в продаже не бывало. Единственный на весь город магазин «Север» по утрам брался штурмом. А теперь, вот оно, на-те… на погибель сладкоежкам.
Страшный, безысходный сон никак не кончался.
Продавщица, из молодых, профессионально приветливо улыбнулась Галине, выждала с полминуты, потом произнесла дежурную фразу:
– Они все свеженькие. Машину двадцать минут как разгрузили. Вчерашних тортов у нас не бывает. Выбрали что-нибудь?
– Вот этот, – сомнамбулически произнесла Галя, ткнув пальцем в сторону полуторакилограммового красавца. – И этот – тоже.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 
Худосочные гурмэ, гоняющие серебряной вилочкой по блюдцу севрского фарфора изящно почищенную морковинку, не имеют никакого отношения к великому искусству чревоугодия. Гурманы ближе подошли к постижению идеала, но их убивает сложность рецептов, многокомпонентные соуса, редкостные специи и невиданная точность приготовления, от которой зачастую зависит результат.
Истинный шедевр всегда готовится просто, в один прием. Еды должно быть много, очень много, чтобы можно было отвалиться от стола, сыто отдуваясь и довольно цыкая зубом. И, конечно, настоящее пиршество никогда не происходит в одиночестве. Пировать в одиночку – кому такое в голову придет? Поэтому раскладка следующего блюда будет на две порции.
Идем в магазин и покупаем голень индейки – две штуки. Голени выбираем самые большие, так что вместе они тянут на два с половиной килограмма. Дома моем эти окорока и, не размораживая, укладываем валетом в гусятницу. Чистим четыре самых больших головки чеснока (головки, а не зубчика!), бросаем поверх индейки. Чистим два килограмма картошки, крупные картофелины разрезаем пополам и укладываем туда же. Солим, если угодно, посыпаем какой-либо зеленью, плотно закрываем крышкой и ставим в сильно разогретую духовку, где и оставляем на два часа. Главное – ни единой капли воды или масла. Ничего чужеродного, все только свое. Через два часа, когда картошка слегка подрумянится, а индейка станет мягкой, вытаскиваем гусятницу из духовки, ждем, пока индейка остынет настолько, что в нее можно будет вонзить зубы, не рискуя спалить язык, и приступаем к трапезе. Правой рукой берем за кость голень и откусываем от нее помногу. Левой поочередно хватаем печеные картофелины или стакан с красным вином. Я рекомендую «Вье пап», но ежели у вас нет настоящих гасконских вин, то сойдет и кьянти. Да, еще будет нужна ложка, можно чайная, чтобы время от времени вытаскивать и отправлять в рот зубчики печеного чеснока.
Остальное всякий оценит сам.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Ника Батхен
Детское время

Тощий дроид, шатаясь, бродил по пустому кафе. В окна дула метель, сквозь разбитые стекла нанесло снега, не осталось ни одного целого столика и ни крошки съестного – что не растащили люди, подобрало питерское зверье. «Яблочко» у бедолаги должно было разрядиться с год назад, но, похоже, дроиду перепадала кой-какая органика. Сим-Симыч поморщился. Хорошо, если выродок кибертехники ел деревяшки, крыс или дохлых кошек – случалось и с трупов состреливать дураков. В дроидов – переносчиков чумки кэп не верил, но оставшиеся без хозяев, дезориентированные биомеханизмы зверели. Могли и напасть.
На ствол скорострела, показавшийся из пролома, дроид не среагировал. Он лавировал между столиками, наклонялся к каждому, по-лакейски изогнув спину, и что-то льстивое бормотал – не иначе, спрашивал: что угодно дамам и господам? Выстрел развернул нелепое тело к стойке, уронил на промерзший пол. Добивать бедолагу Сим-Симыч не стал – дроиды не чувствуют боли, а патроны нынче в цене.
Перешагнув через грязные зубья стекла, кэп вошел в кафе, осторожно присел на диванчик, когда-то бывший зеленым. Мальчишкой он любил забегать сюда по субботам с друзьями, угоститься разноцветным мороженым в старомодных креманках – дроидов еще не было, каждый сам нес от стойки покрытое испариной лакомство. Они медленно слизывали тающую вкуснятину с ложечек, болтали про космос, девочек и робототехнику, мечтали наперебой – кто кем станет. Не стали. Полного огней и витрин города Петрограда тоже не стало, и маленького кафе, и семьи.
В Чумной год погибла половина взрослых и все дети до семи лет. Старики выживали чаще и выздоравливали полностью, молодые сплошь и рядом оставались дергунами или дураками, уцелевшие малыши становились разносчиками заразы. Тех, кого пощадила болезнь, добили морозы, голод и радиация – поняв, что справиться с эпидемией невозможно, правительство сбросило бомбы на три очага. Границы областей окружили кордонами, нерассуждающие солдаты-дроиды стреляли во всех, кто пытался пробраться наружу. Болтали, что защита помогла мало и в центральной России творится такой же ад. Величественное «говорит Москва» до сих пор раздавалось в эфире, но вещание велось из Новосибирска. От Европы вестей не слышали, Штаты изредка пробивались сквозь помехи. Уцелела одна Австралия – звонкий крик кукабарры каждое утро возвещал: «Мы живы». На Чапыгинской телевышке четыре часа в сутки работало «Радио Петроград», по утрам и вечерам в уцелевших квартирах люди собирались у радиоточек – и это было единственным, что объединяло горожан.
Самому Сим-Симычу хорошо повезло, он заболел одним из первых, когда еще работали больницы, были врачи и лекарства. И отделался легко – тиком на правой щеке. Жену Машу сбила машина во время бегства, сын был с ней – это тоже оказалось удачей. Когда блокада замкнулась, бригады стали отстреливать калек, больных, детей, а заодно и отцов, которые пробовали защитить семьи.
Умереть от голода кэп не боялся – катер «Пушкин», когда-то игрушка для туристов, оказался спасением Сим-Симыча и его разношерстной команды. Речной транспорт остался единственным транспортом в городе, на катерах и лодках по каналам перевозили грузы, товары и немногих безрассудных пассажиров. Претендентов на плавсредства тоже хватало, но до сих пор команда отбивалась успешно. С «яблочками» было сложнее – уцелевшие запасы аккумуляторов подходили к концу, поговаривали, что через пару лет всем придется перестраивать моторы под топки. Но пока что катера плавали, радио бормотало, а по Невскому пару раз в день проезжали уцелевшие наномобили. Жизнь тянулась своим чередом.
На зиму катер пришвартовался у Петропавловки. Под охраной съезжинских братков можно было не беспокоиться, что какой-нибудь шустрый воришка снимет стекла, открутит ручки или вытащит «яблочко» из гнезда. Стоять в Гавани выходило дешевле, но василеостровские пацаны были в доле с портовыми, тамошние суда грабили, а случалось, и угоняли. Пока держался лед, команда промышляла кто где – механик Муха перебирал моторы и чинил уцелевшую технику, силач Илья разгребал завалы, Тим и Серый охраняли торговок на Сытном рынке, бывший ветеринар Шурик подрабатывал квартальным врачом, брался даже за операции – никого лучше от Зоопарка до Большого проспекта не выжило.
Сам Сим-Симыч мог бы, свесив ноги, всю зиму сидеть на сундуке – бывшая коммуналка, где поселилась команда, принадлежала ему, катер тоже, артель выбрала его старостой и отстегивала двойную долю от общака. Но он знал, как легко от безделья пропадает охота жить, как просто ослабеть, потерять власть, имущество, а следом и сдохнуть в одиночестве, как перемерли друзья и соседи. Поэтому кэп ходил на промысел – обшаривал дальние, заброшенные кварталы, искал «яблочки», инструменты, уцелевшую технику. Действовал осторожно, чтобы не попасть на глаза бригадам, выбирал старые заводы, пустые дома, гаражи. Сама жизнь уже четыре года потеряла для него смысл, но умирать просто так Сим-Симычу казалось расточительной глупостью. В загробную жизнь он не верил.

* * *

От Крестовского острова до Съезжинской пехать порядочно – через парк, вдоль проспекта, огибая фонящую воронку бывшего стадиона. Над головой круглилось черное, полное колючих звезд небо – городской свет больше не мешал им. Холод усилился, Сим-Симыч успел замерзнуть, на чем свет браня ветхий полушубок. Проход через Крестовский мост стоил горсть табака, соли, луковицу или патрон – тролли устроились хорошо и плевать хотели на возмущение горожан. На Большом проспекте по тротуарам бугрились сугробы, посреди улицы серела протоптанная десятками ног тропка. У приземистого, похожего на склеп кинотеатра «Молния» толпился народ, вывеска тускло мерцала – не иначе старик Гургенов починил аппарат. Наморщив лоб, Сим-Симыч попробовал вспомнить, когда он в последний раз видел фильм, – и не вспомнил. Сходить, что ли? Суета это все, Семен.
Окна квартиры едва светились. По молчаливому уговору, энергию экономили, обходясь для бытовых нужд лучиной или коптилками. Оглядевшись – не привязались ли чужаки, – Сим-Симыч нажал код, поднялся на пятый этаж, задыхаясь от крутизны черной лестницы, и открыл дверь магнитным ключом. Силач Илья уже вернулся с работ. С ним была женщина.
От возмущения у кэпа не нашлось слов – приводить посторонних в дом запрещалось, и якшаться с бабами тоже. Где женщины – там ссоры, драки, лишние хлопоты. А потом она забрюхатеет, родит, потому что выкидыш устраивать некому, придет бригада, ликвидирует сосунка и всю честную компанию заодно. Позволить себе растить детей в изоляторах могли только крупные квартальные общины. Мужики из команды по нужде стучались к торговкам с Сытного – те охотно пособляли за небольшую плату. Но чтобы в дом?!
Насупленный Илья поманил командира в коридор.
– Она в подвале сидела, ребята откопали. Припас, вещички – все забрали, зашибить хотели.
– И зашибли бы, – мрачно отозвался Сим-Симыч. – Без жилья и припаса зиму не пережить, только мучиться будет зря.
– Жалко их, – вздохнул Илья. – Пропадут.
– Их? – взвился Сим-Симыч. – Сколько ты сюда баб приволок, дурень?
Илья помотал головой. По его виноватому лицу было видно – дело не в бабах. Сим-Симыч смягчился:
– Давай, колись! Кореша, что ли, встретил?
– Не-а. Сюзанну.
Эту, что ли, клячу Сюзанной зовут? Имя совершенно не подходило бледной, полуседой женщине.
Легкий, скачущий топоток раздался из кухни. Не веря своим ушам, Сим-Симыч шагнул туда. По несвежему линолеуму катился маленький красный мяч. А за ним прыгала девочка. Живая девочка, не старше трех лет. Белокурые кудри, голубые кукольные глаза, неумытые розовые щечки, пухлые ножки в желтых ботиночках, платье в цветочек с белым воротничком. Она беззвучно смеялась, пытаясь поймать мяч. Увидев чужого, малышка не испугалась. Подбежала, уставилась снизу вверх и – Сим-Симыч не успел среагировать – ухватила его за палец потной ладошкой.
– Дя-дя! При-вет!
…Иммунитет к чумке держится около года. Если девчонка заразна, это конец!
– Моя дочь здорова. Мы два года не выходили к людям, – спокойно, даже слишком спокойно произнесла женщина. – Вот, смотрите!
Перочинный ножик полоснул кожу запястья. На пол закапала чистая красная кровь. У больных она с первого дня становилась густой, почти черной.
– Вы переболели? Давно? – выпалил Сим-Симыч, лихорадочно вспоминая все, что помнил об эпидемии.
– С божьей помощью болезнь миновала нас, – глаза женщины вспыхнули.
– Если б бог помогал людям, он бы не выпустил ад на землю, – пробормотал Сим-Симыч и выругался, не стесняясь ребенка. – Убирайтесь отсюда, пока я вас не пристрелил.
– Мы погибнем, – сказала женщина.
– Это не мое дело!
За прошедшие годы кэп научился жестокости. Он убивал беспредельцев и психов, валил собак и ел их, выковыривал из черепов дроидов годные «яблочки». Выставлял из команды на верную смерть – за воровство, за драки, за бесполезность. Случалось и добивать безнадежных. Зачем щадить чужую бабу?
Притихшая девочка отпустила его руку. От ребенка пахло конфетами и сладким шампунем. С ума сойти – откуда сейчас шампунь? И хорошая такая малышка – ни капризов, ни слез… Нет, нельзя.
– Я кому сказал – убирайтесь!
Лицо женщины стало отчаянным, худые кулаки сжались:
– Я была старшим менеджером станции «Горьковская» и имела доступ ко всем служебным помещениям. У меня есть коды.
– Докажи!
– Дайте мне бумагу и ручку.
– Обойдешься, бумагу на тебя тратить. – Сим-Симыч протянул женщине обгорелую щепку лучины. Она отбросила назад длинные волосы, зажмурилась на секунду и уверенно стала рисовать на столешнице схему станции. Вестибюль, эскалаторы, платформа, депо, служебные помещения.
– Там, за вагонами, склад. Три ряда дверей – на служебке, в депо и на складе. Без кода вы его не возьмете, только гранатами. А взрывы повредят «яблочки» и оставшуюся там технику.
В задумчивости Сим-Симыч погладил щеку, унимая надоедливый тик: склад метро – это не один десяток, а то и не одна сотня «яблочек», по нынешним временам богатство.
– Думаете взять коды силой? – женщина засмеялась коротко и обидно. – Обману – мне терять нечего, а вас зажмет между дверями или смоет пожаркой. По-хорошему выгодней – вы получите «яблочки», мы останемся живы. Не хотите – уйдем. И, поверьте, найдем, кому предложить…
Насупленный Илья подвинулся ближе к женщине, большая рука дернулась – приобнять, – но так и не легла на угловатое плечо, обтянутое шерстяным свитером. Очевидно – уйдут они вместе.
– Зачем силой? Самые правильные решения – простые решения. Ментоскоп – и готово дело, все скажешь, что хочешь и что не хочешь.
Женщина слегка побледнела, заозиралась, прикидывая расстояние до дверей. Повинуясь безмолвному приказу, девочка подбежала к матери, ухватилась за подол.
– К сожалению, у нас такой техники нет, – как ни в чем не бывало продолжил Сим-Симыч. – Подожди, пусть решает команда.

Из мужиков первым явился Муха, на удивление трезвый. Узнав о ребенке, он среагировал моментально – и совсем не так, как ожидал кэп. Старый брюзга, брызжа слюной из перекошенного рта, заявил, что скорей сдохнет сам, трать-тарарать, чем отпустит на холодную улицу, так ее, малыша, что он, трампамам, мужик, а не покрышка от гальюна, а чумкой два раза не болеют. Тим и Серый, синхронно пожав накачанными плечами, отнеслись к новости безразлично – «яблочки» годно, будет на чем катер гонять, лодочку прикупить, жратвы хорошей, выпивки старой, а не самогона с Малой Пушкарской. Здорово ли дите – пусть наш лепила решает. Если неладно что – тут же сами пристрелим. А на нет и суда нет.
Пухлый, улыбчивый Шурик потянулся к ребенку с искренним любопытством – вблизи видеть живых детей, родившихся после Чумного года, ему еще не доводилось. То и дело суетливо вздергивая непослушные рукава рубахи, он осмотрел малышку с ног до головы, помял живот, потрогал шею, попросил раскрыть рот и последить за пальцем. Белокурая Сюзанна подчинялась ветеринару безропотно, закашлялась, когда тот полез ложечкой в горло, но и здесь не заплакала. Когда ее отпустили – метнулась к матери, повисла на шее, крепко вцепившись ручками в свитер и спрятав лицо.
– Совершенно здоровый, спокойный, упитанный ребенок, – констатировал Шурик, намыливая над тазиком короткопалые руки. – По-хорошему бы сдать анализ крови, сделать рентген, но я ничего криминального не нахожу.
Мрачный Сим-Симыч поглядел на команду и сплюнул на пол, предчувствуя недоброе. Но решение было принято.

* * *

Женщину звали Галей, она оказалась неразговорчива, расторопна, услужлива и в то же время отстранена от всех. Единственное, что всерьез интересовало ее, зажигало весельем тусклые, желтоватые глаза, – девочка. Чтобы снизить риск заражения – мало ли кто что на ногах принесет, – им отгородили отдельную комнату с лоджией, мужики туда не входили, а Сюзанну не выпускали наружу. По вечерам, когда темнело, Галя открывала балконную дверь и выпускала малышку подышать свежим морозным воздухом, посмотреть на улицу.
Днем женщина хлопотала, как птичка, – перестирывала груды белья, яростно колотя рубахами и кальсонами по старинной стиральной доске, которую сама же приволокла с чердака, отмывала загаженные полы, возилась на кухне. Из консервов, затхлых круп, грубой муки, подмороженных овощей, птиц и пойманной в Неве рыбы она творила нечто сногсшибательное. Как дразнили аппетит поджаристые окуньки, золотистой грудой возвышаясь на блюде, как шипели на чугунной сковороде пышные, кисловатые ржаные лепешки, как булькала и оглушительно пахла шурпа из голубей – кто б мог подумать, чертовски вкусно! Завтраки и обеды были у команды не в чести, но ежедневно в восемь вечера, по радио, мужики собирались вместе, неторопливо ели, слушали новости и скрипучую музыку с антикварных «пластов». Раньше кто-то неизменно запаздывал или отсутствовал, но стряпня новой жилички быстро приучила к порядку.

Через три дня, оставив девчушку под присмотром Ильи, Сим-Симыч, Серый и Галя пошли к метро через Александровский парк. Деревьев там почти не осталось – зима, мороз. В развалинах Зоопарка ухало и заунывно стонало – вырвавшиеся из клеток питомцы, по слухам, дали потомство, звероподобные дроиды тоже должны были уцелеть. Вот только любоваться на милых пушистиков никто особенно не спешил. К ржавым воротам стаскивали бесхозные и зараженные трупы, дохлых дроидов и прочую опасную дрянь – все исчезало за ночь. Мюзик-холл походил на обломанный клык, планетарий обвалился вовнутрь, театр все еще стоял, нависая мрачными стенами. Ветер гулял вдоль сугробов, забирался под одежду, дыхание стыло в воздухе. Вместо вестибюля Горьковской возвышался снежный холм, переходов было не отыскать. Стая ворон, облюбовавшая синий купол мечети, поднялась в воздух и сделала круг над прохожими. Посерьезневшая Галя долго таскала мужиков за собой, рыла снег, всматривалась в темные пятна и, наконец, заявила, что отыскать вход под снегом она не в состоянии. Подходящий, казалось бы, повод взять ее вместе с чадом и отправить, откуда пришла. Но кэп не стал этого делать. Глянул на присмиревшую женщину и махнул рукой – ждем весны.
…Прогулка по морозу не пошла Сим-Симычу впрок: он опять закашлял, задрожал всей щекой и неделю просидел дома, сам не заметив, что обосновался на кухне. Одинокому капитану нравилось смотреть, как проворные женские руки соскребают чешую, выщипывают перышки, трудятся над тестом, тоненькими лохмотьями спускают бурую кожуру. Всего делов – сварить кастрюлю картошек, перемять с луком, добавить яичного порошка, ложку масла, обвалять в крупчатке, экономно, чтоб ни пылинки зря не пропало, – и в самый жар на сковороду. Пальчики оближешь!
В бабьем плане Галя Сим-Симыча не восхищала – худа, тощие ноги с большими ступнями, узкие бедра, жалкая грудь, тонкий рот, длинный нос, с хрящеватым подвижным кончиком. Она была хорошей теткой и золотой хозяйкой, истово создавала вокруг уют, но женского очарования ей судьба не отсыпала. А вот дочка ее, маленькая Сюзанна, как-то незаметно вползла в сердце. На душе теплело, когда из угловой комнаты слышался ее топот, неразборчивое бормотание, мурлыканье над игрушками или лакомствами.
Малышка вообще никогда не плакала, не ныла и не скулила, как часто бывает с детьми. Она просто была, играла, водила пальчиком по стеклу, разглядывала детские книжки, выменянные Мухой на пару щук и протертые (кто бы поверил!) самогоном для дезинфекции. Повеселевший Илья таскал любимице то яблоко, то луковку, то свежее куриное яйцо – где только отыскал? Он часами простаивал у открытой двери, показывая сосредоточенной девочке целые представления. Пару раз Сим-Симыч отгонял от себя дурную мысль – силач хочет охмурить тетку и в одиночку попользоваться складом «яблочек»… Нелепо – шансы выжить у одиночек мизерны.
Тим и Серый распилили полку от тумбочки и сделали дитю кубики – пусть балуется. Любопытный Шурик все пробовал рассмешить малышку, каждый день мерил ей температуру, приставал к матери с расспросами: когда, мол, малышка пошла, когда начала гулять, когда заговорила, не гуляла ли Галя по «горячим» районам, не болела ли во время беременности? Злой с похмелья Сим-Симыч допытывался у ветеринара, в чем дело – не урод ли какой малышка, не мутант ли? Кэп не верил, что радиация могла навредить кудрявому чуду, но мало ли – медицине виднее. Шурик шутил и отмалчивался.
…Своим чередом зима перевалила через хребет Нового года. Тридцать первого для ребенка поставили елочку, украсили чем под руку подвернулось, положили под ветки резную куклу и неуклюжую лошадку-качалку. Сим-Симыч не поскупился, подключил квартиру на целый день к «яблочку», в доме стало светло и тепло, заработала фильмотека, забегал по углам пыхтящий маленький пылесос. Увидев его, Сюзанна засмеялась. Галя – когда только успела – сделала всем подарки: кому носки, кому перчатки. Илье достался пушистый и толстый шарф; силач так краснел, обматывая сюрприз вокруг могучей шеи, что остальным ненадолго стало неловко. Но заминка прошла, и начался праздник.
Хитрый Шурик, как оказалось, пользовал от мочекаменной богача, хозяина единственного на Сытном рынке мясного прилавка – не лотков с собачатиной, крысами и кошками «под кролика», а витрины с говядиной, свининой и тощими синими курами. Поэтому на столе благоухали запеченные Галей прямо в коже свиные рульки и топорщили облитые жиром лапы две курицы в окружении целого моря искусно сквашенной с яблоками капусты, россыпи картошки в мундирах и хрустких огурчиков. У Мухи оказалась припасена засоленная еще с осени лососина и пара копченых угрей. Тим и Серый достали две бутылки «прежнего» вина и бутылку водки на березовых почках. Илья приволок банку меда и земляничное варенье. Мужики балагурили, ели в три горла, похваливая хозяйку, пили умеренно, возглашали длинные тосты. За окнами постреливали, нестройно пели, из метронома бодро играло радио. То ли от вкусной пищи, то ли от светлых комнат на душе становилось по-новогоднему радостно и легко. Хмельной Муха подытожил общие мысли – он поднялся, покачиваясь, с минуту свистел и хлюпал, потом смирил судорогу:
– За будущее. За жизнь.
Мужики посмотрели на румяную, перепачканную медом Сюзанну, дремлющую на коленях у принаряженной Гали. И сдвинули стаканы.

* * *

В феврале-марте как всегда ожидали голода, и не ошиблись. Зимой подвоза почти не было: не многие фермеры решались гнать в Питер обозы с провизией в мороз и метель, мимо волков, бригад и одичавших дроидов. На улицах тарахтело короткими очередями, собаки валили и грызли запоздалых прохожих, охотники караулили и били собак, а на прилавках Сытного рынка появилась подозрительно дешевая парная свинина. Поглядев поутру на окровавленный снег во дворике, Сим-Симыч настрого запретил команде выходить на улицу поодиночке или без оружия, а Гале – выгуливать девочку на балконе. Бесшабашный Шурик решил, что его это не касается – кому надобно трогать врача? Пошел в соседний дом к припадочному, замешкался до темноты. Охотники вывели его до подъезда, подождали, пока раззява наберет код, дали Шурику по голове и вломились на черную лестницу. Дома была только Галя с дочкой. Оказалось, что тетка неплохо стреляет, – вернувшись, мужики оттащили к Зоопарку два трупа.
В конце марта Тим и Серый не поделили хабар с бармалеями – у бригады был самодельный гранатомет, они осадили подъезд. Сим-Симыч с мужиками отстреливались из окон, попеременно суля старшему бармалею виру за мировую и неприятности в случае продолжения огня. Уговорились на трех «яблочках» и трех четвертях самогона. Вернувшись с переговоров, кэп набил виновникам морды и на месяц урезал паек. После инцидента в сейфе осталось два целых «яблочка» и пять початых. Еле хватит начать сезон.
Гале никто ничего не объяснял, она сама подошла к Сим-Симычу. Попросила еще чуть-чуть подождать – грязь, мокреть, есть риск плывунов. Незаметно пожав плечами, кэп не стал спорить – куда больше его интересовало, как «Пушкин» пережил зиму.
Едва у берега потемнел лед, Сим-Симыч метнулся в крепость и три дня подряд перебирал, драил и смазывал маслом плавучее сокровище. У него уже чесались руки выйти на реку, пронестись с ветерком вдоль набережных. Брызги в лицо, тихий рокот мотора, дрожь металла, хохочущие рожи мужиков, одурелые чайки разлетаются прочь – лепота!
День начала навигации для команды всегда был праздничным. Раньше «пушкинцы» звали на хату портовых, грузчиков, матросов с других катеров и до рассвета гуляли вволю. В этом году, посовещавшись, решили сами завалиться в компанию – не стоит Сюзанку чужим показывать. Мужики все больше привязывались к потешной девчушке. Ворча в усы, Муха притащил ей первую мать-и-мачеху, Сью вставила золотистые цветы в кудри и с полчаса не могла оторваться от зеркала, любуясь собой, – истая женщина. Неуемный Илья где-то добыл беленького котенка, чтобы «дочке» было не так одиноко в детской, но звереныш через несколько дней исчез бесследно.
…Весна девяносто второго пришла поздно, но быстро – за считаные дни могучие сугробы превратились в ноздреватые грязные кучки, зазеленели газоны и чахлые огородики, разбитые в скверах, набухли смолистые тополиные почки. Граждане и гражданки потащили в кошелках неизменную серебристую корюшку, следом крались оголодавшие за зиму уличные коты. Воробьи на кустах орали как оглашенные, бродячие псы очумело носились по городу и грызлись между собой из-за сук. Тим явился домой с поцарапанной физиономией и долго лыбился, словно медаль получил. Хлопотливая Галя вопреки всем запретам выходила из дома в Александровский парк и всякий раз возвращалась с корзинкой травы – сныти, крапивы, одуванчиков, кислицы, щавеля. Она рубила зелень в мелкую крошку, солила, добавляла выращенный на окошке зеленый лучок, заливала душистым подсолнечным маслом и подавала с картошкой. Наскучившие сладковатые клубни обретали совсем другой вкус, мужики уминали за обе щеки. У Мухи перестали кровоточить десны и опухать ноги, старик немного приободрился.

* * *

В середине апреля Галя сказала, что пора спускаться в метро. Земля подсохла, ночи стали короче, еще немного, и придется ждать до осени. Вентиляционные шахты у вестибюля наглухо завалило, в переходы соваться опасно, там потолок и стены держатся на соплях. Но за Мюзик-холлом, ближе к протоке, есть водосток с люком – если достать защитку, можно пройти в туннель.
Планирование и подготовку операции Сим-Симыч взял на себя. Достал карту, свечей, настоящий фонарь, резак с газовым баллоном, выменял на «яблочко» три костюма химзащиты, сам решил обойтись болотными сапогами, макинтошем и противогазом. Из НЗ вытащил две окаменевшие от старости шоколадки и некрупную фляжку золотистого коньяка.
– Выходим после вечернего радио. В туннель пойдут Тим, Серый, я и Галя. Шурик с Ильей патрулируют у «Стерегущего». Муха в резерве. Сигнал СОС – два одиночных выстрела, одна короткая очередь. Если до утра не сигналим – делайте дневку, ждите. На второй день можете хоронить. Сью в доле. Есть вопросы?
Мужики кивнули, соглашаясь, – если мать погибнет, ребенок получит ее долю в общаке. Только Муха разорался, почему его оставляют. Он плевался, краснел и бурчал неразборчивое, пока Галя не попросила его позаботиться о ребенке, если вдруг она не вернется. На этом старик размяк.
Малышку Сью уложили спать раньше обычного. Мужики в кухне без аппетита глодали обжаренную в тесте корюшку, сплевывали в общую миску головы и хвосты, пока Галя напевала старинную колыбельную песенку про усталые игрушки. Закончив есть, выпили по одной за почин дела, больше не стали. Радиоточка наигрывала меланхолическое: «…Старый отель, двери свои открой. Старый отель, в полночь меня укрой». Выгребая из бороды приставшую рыбью чешую, Сим-Симыч подумал, что в полночь они уже будут на станции. Песня закончилась, прозвенели знакомые позывные. Рюкзаки уже были собраны, оружие проверено. Сам Сим-Симыч взял короткоствол, Илья, Тим и Серый предпочли автоматы, Шурик сунул в кобуру переделанный пистолет, Галя оружие брать не стала.
– Вы ж не бросите девушку на съеденье подземным крысам-мутантам, – пошутила она, но в глазах промелькнул испуг.
«Не доверяет, – подумал Сим-Симыч. – Правильно делает».
– Все, мужики, присядем на дорожку – и айда.
…Весенний воздух одуряюще пах свежестью, особенной апрельской чистотой. Хлюпая сапогами по грязной дорожке парка, Сим-Симыч вспоминал первый Чумной год, пропитавшую все склизкую, сладковатую трупную вонь – желающих прикасаться к мертвым не находилось, даже собаки не жрали падаль, а дроиды еще не разрядились. Так что живность, расплодившаяся в Зоопарке, приносила Петроградской стороне ощутимую пользу. На Гражданке трупы жгли, на Васильевском падаль бросали в море – смердело до самой Гавани.
Впереди бахнули выстрелы, раздалась брань. Сим-Симыч метнулся и разглядел в сумерках темную тушу, похожую на собачью, но приземистее и массивнее. Мужики столпились вокруг, нервный Шурик пнул тварь в бок и тут же схлопотал в бок от кэпа:
– Охренел? Вот прыгнет, сцука, откусит кой-что, будешь знать. Цел?
– Цел, конечно, Семен Семеныч.
Кэп достал драгоценный фонарик, посветил в четверть силы. Животина походила на росомаху, пули разворотили ей грудь. Может, дроид оголодавший, а может, и настоящий зверь – кто их сейчас без лаборатории разберет?
– Пошли, мужики, пока местные не задумались, что это мы здесь делаем?
– Цветочки собираем, – фыркнул Тим и замолк, почуяв, что кэп злится.
– Вот откроем мы склад, наберем… сколько там «яблочек» могло быть, Галя?
– Триста двадцать – триста пятьдесят, – бесцветным голосом ответила женщина.
– Так вот, наберем «яблочек», поднимемся наверх, а тут нас бригада цоп за ушко, да на солнышко. Потому что услышали, просекли, выпасли. А мы как куры глупые тут расквохтались. Бросай падаль, вперед!
Они свернули за Мюзик-холл, без удовольствия слушая, как что-то большое ворочается и плещется в узкой протоке. Решетка намертво заржавела. Тим с Ильей попробовали вытащить прутья – богатырской силушки не хватило. Сим-Симыч плюнул и решил проблему хирургическим способом. Прикрутив вентиль баллона, он скомандовал одеваться, закрепил на узле решетки веревку и первым спустился вниз.

Свечи оказались плохой идеей – в затхлом и сыром туннельном воздухе они поминутно гасли, почти не давая света. Пришлось обходиться одним фонарем. Серый, как самый опытный боец, замыкал колонну, прислушиваясь к темноте за спиной, безоружная Галя шла второй, Тим смотрел вперед, держа автомат наизготовку. Сим-Симыч вел, не желая доверить кому-то драгоценный источник света. На удивление, тоннель оказался пуст – ни крыс, ни радиации (счетчик прятался в рюкзаке), ни завалов. Рейд начинался благополучно, вот только вода, достигающая колена, оказалась страшно холодной, мышцы сводила судорога.
Они шли минут двадцать, потом коридор раздвоился. Галя сняла прорезиненные перчатки и уверенно свернула направо, проводя рукой по стене. Искала она недолго – под пальцами вспыхнула синим светом панель. Ладони женщины вспорхнули над кнопками, набирая нужную комбинацию. Дверь открылась, натужно хрипнув. Перед группой открылся туннель метростроя, неловкий Тим тут же споткнулся о рельсы и зашипел от боли.
– Куда дальше, Галя? – осторожно спросил Сим-Симыч. Только теперь он до конца поверил – эта немногословная баба действительно что-то знает.
– Снова направо, – чуть помедлив, произнесла женщина. – Пойдем по рельсам, я поведу. Если не сложно, посветите мне под ноги.
Темные, словно покрытые лохмотьями копоти стены производили давящее впечатление. Сим-Симыч не боялся подземелий, но ему сделалось неуютно. Хорошо, что Шурик остался наверху, – с гарантией бы запаниковал, клизма очкастая. И в ушах звенит все сильнее. И ноги дрожат на рельсах…
Полузабытый рокот раздался из туннеля, что-то могучее с ревом ворочалось там. Первой среагировала Галя:
– Товарищи, все к стене! Прижмитесь к стене и не двигайтесь ни в коем случае.
Сим-Симыч отпрыгнул в сторону, сорвал рюкзак, швырнул в сторону и распластался вдоль мягкой, склизкой стены. Тим и Галя последовали его примеру. Оторопевший Серый замешкался и чудом успел спастись.
На них надвигался поезд. Сияющий и гремящий, похожий на древнее чудище, настоящий поезд метро. Кэп успел удивиться – он был уверен, что движение прекратили еще в первый Чумной год. Потом мимо помчались вагоны, и мысли ушли, остался голый страх – стоять под мощным потоком воздуха буквально на волосок от смерти, не имея возможности что-либо сделать, помочь себе. Слева бормотал что-то неслышное трясущимися губами Тим, повернуть голову вправо казалось немыслимой задачей. Чтобы справиться с паникой, Сим-Симыч начал громко считать до ста, перекрикивая рев двигателей. На девяносто семи мимо промелькнул последний вагон. Все остались живы.
Галя приободрилась, ее голос потеплел от радости:
– Получилось! Если поезда до сих пор ходят, значит, дроиды целы и сберегли склад!
Неумело улыбающийся Тим похлопал женщину по плечу:
– Слышь, я думал, ты гнала все про «яблочки». Молоток баба! Уважуха!
– Я не люблю врать, – тихо проговорила женщина. – Надо идти дальше – не знаю, сколько локомотивов курсирует по маршруту и успеем ли мы увернуться от следующего.
– Галя права, – растирая некстати «тикающую» щеку, подтвердил Сим-Симыч. – Нечего ча ек считать, вперед. Рюкзаки на радостях не забудьте!

Вестибюль станции был покрыт толстым слоем нехоженой пыли. Ни дорожки крысиных следов, ни следа человека. В центре зала тускло светилась одна-единственная уцелевшая люстра. Каждый шаг поднимал серые облака, несколько раз из-под них проступали кости, облаченные в истлевшую одежду. Сим-Симыч споткнулся о дамскую сумочку, поднял ее, раскрыл – розовый суперфон на цепочке, мертвый планшет, кошелек с карточками и бесполезными деньгами, какие-то пестрые штучки в потускневших упаковках. Ничего ценного. Иногда люди брали с собой раритетные бумажные книги, которым, в отличие от электронки, не страшны ни облучение, ни взрывная волна. У них с женой подобралась хорошая библиотека, но перед рождением сына кэп своими руками перетаскал на помойку тяжелые пачки, чтобы освободить место для детской. Зачем держать дома лишние пылесборники, если любой текст можно найти в э-формате и закачать к себе? Это был один из немногих поступков в жизни, о которых он жалел до сих пор.
Дойдя до конца перрона, они поочередно спрыгнули с платформы и, продвинувшись немного вперед, свернули в боковой туннель. Галя по-прежнему возглавляла группу. Она не вздрогнула, когда прямо в воздухе загорелась надпись «Служебное помещение. Посторонним вход воспрещен», а вложила руку между светящимися перекладинками буквы «П», чтобы сканер считал отпечатки пальцев. Маленькое реле выползло из стены, Галя без запинки ввела код. Двери распахнулись, негромко гудя.
Они попали в огромный, тускло освещенный зал. Несколько поездов стояли в депо, как драконы в стойлах. Какие-то люди в одинаковых тускло-зеленых робах суетились вокруг них, точно муравьи, что-то вкручивая, ввинчивая, меняя и покрывая краской. Судя по тому, что ни один из рабочих не поздоровался и даже не повернул голову полюбоваться, кто там пожаловал, это были дроиды.
Пряча волнение, Галина стерла пот со лба и нажала на кнопку у входа. Третье реле заблестело искрами света, цифры совпали, открылась дверь в маленький кабинет. Уютная мебель, африканская маска на стенке, семейная фотография в рамочке, выключенный монитор, аккуратная, чисто умытая, хорошо одетая женщина средних лет за столом.
– Здравствуйте, дорогая Галина Викторовна! Здравствуйте, товарищи! Проходите! Желаете чаю или кофе?
Оторопевшие мужики не знали, что и подумать. Сим-Симыч сперва удивился и, только разглядев пустой чайник, из которого хозяйка кабинета бросилась разливать чай, понял, что перед ним не сумасшедшая, а дроид. Не простой, а золотой, высшей категории, узко специализированный. Хозяйка тем временем достала из буфета блюдечко с серой пылью и, предложив гостям откушать, вперила взор в начальницу.
– Разрешите доложить, Галина Викторовна! Ремонт подвижного состава осуществляется в штатном режиме. Движение перекрыто, поезда ходят от станции Петроградская до станции Невский проспект. Сигнал о чрезвычайном положении действует. Необходимо пополнение запасов аккумуляторов Я-12, дополнительные поставки ремонтного оборудования и штатная перепрошивка рабочего коллектива.
– Подскажите, сколько осталось аккумуляторов? – слегка побледнев, спросила Галя.
– Двадцать шесть полных, двадцать восемь задействованных, – сияя идиотской гордостью, ответил дроид.
– Ключи, пожалуйста.
– Сию минуту, Галина Викторовна!
Дроид протянул связку плоских магнитных ключей. Бледная Галя положила их на стол и попросила:
– Пристрелите ее, чтобы я не видела.
Сим-Симыч не стал колебаться – дроиды не люди, а полупустой аккумулятор можно использовать дома, в особенности зимой.
Пока Галя с Серым собирали аккумуляторы с разоренного склада, Тим и кэп стреляли в покорных рабочих и вытаскивали «яблочки» одно за другим. Двадцать шесть полных Я-12, двадцать разряженных. Восемь осталось в поездах – ни у кого не поднялась рука остановить могучие механизмы.

* * *

Обратный путь был печален. То и дело подтягивая тяжелеющий с каждым шагом рюкзак, дрожа от свирепого холода, Сим-Симыч представлял себе, как умрет станция. Через несколько недель погаснет свет, встанут в туннелях обессилевшие поезда, пыль захватит убежище и заполнит еще одну клетку бывшего города.
– Семен! – негромко окликнула его Галя. – Я не знала, что резервы почти исчерпаны. Это совсем немного – двадцать шесть «яблочек».
– Ничего, бывает, – криво улыбнулся Сим-Симыч. – Живем дальше.
– Нам уйти?
– Не говори глупостей, – тяжелой от усталости рукой кэп коснулся плеча женщины. – Куда вы с малышкой одни денетесь? Ей расти надо, кушать нормально, а еще годика три – и учиться пора. Вот не знаю, работает ли сейчас хоть одна школа…
Поникшая Галя отстала. Стыдно ей, видите ли. Добытых аккумуляторов хватит года на два спокойной работы или на три экономной. А там или ишак сдохнет, или падишах…

Команда без проблем прошла обратный маршрут и поднялась наверх. Уже светало, над землей поднимался белесый пар. Поразмыслив, Сим-Симыч решил не стрелять – послал Тима завернуть к дому патруль, а сам с мужиками и Галей повернул к дому. Его трясло, и холод не унимался.
К вящей радости малышки Сью, утром в доме зажегся свет, включилось полное отопление, по комнатам заюлил пылесос. Только взрослые этому не обрадовались. К вечеру все, кроме Мухи и девочки, лежали в постелях, натужно кашляли, исходя горячечным кислым потом. На следующий день свалился старик. Квартира превратилась в лазарет, полный беспомощных, перепуганных пациентов. И никаких лекарств, никакой подмоги – бак воды, скудный запас провизии, банка меда, полбанки варенья и сушеные листики молодой мать-и-мачехи. Изнывающий от слабости и болей во всем теле Сим-Симыч, ненадолго придя в чувство, прокусил себе палец. Вид алой, спокойно каплющей крови немного успокоил его.
От коновала Шурика оказалось не много толку – он сам хрипел, пускал сопли и даже не пробовал встать с кровати. Галя через силу по утрам медленно обмывала больных и выносила горшок, а потом целый день лежала, хрипло дыша. Если бы не кудряшка Сью, они бы все могли умереть. Но еще не умеющая толком говорить малышка с недетской сообразительностью приняла на себя уход за больными. Смешно переваливаясь, она разносила воду, кормила их с ложечки медом и разболтанной в воде мукой, меняла компрессы, подавала бутыль помочиться. Готовить еду и составлять лекарства она конечно же не могла, но этого от нее и не ждали. Иногда Сью останавливалась посреди комнаты и, напевая на своем языке немудрящий мотивчик, танцевала под него, вызывая улыбки на заросших, потных физиономиях.
На пятый день больным стало хуже, температура поднялась до сорока градусов, жар сменился ознобом, лихорадочный сон – бредом. Маленькая сиделка сбивалась с ног, выполняя противоречивые просьбы. Ища прохлады, Тим хотел выйти на улицу из окна, но Илья успел навалиться ему на ноги и остановить – больной был слишком слаб, чтобы скинуть грузную тушу. Ночь тянулась бесконечно. К утру мужиков охватила слабость, они уснули и спали сутки.
Очнулись все, кроме Мухи, – слабыми, тощими, но здоровыми. Старик еще три дня бредил, исходя кашлем, хрипло призывая к себе «внучку», потом затих навсегда. Следовало бы стащить его к Зоопарку, но мужики, сами едва передвигаясь, вырыли во дворе яму и похоронили там друга. А потом поднялись домой, чтобы выпить и помолчать. Через пару дней команда вернулась к работе.

* * *

Избавившись от болезни, Шурик стал замкнут, отдалился от остальных и целые дни пропадал в городе – поражение в борьбе с хворобой сделало его пессимистом. Остальные же радовались – теплой весне, яркой зелени, тому, что остались живы. Благодарные мужики носили малышку на руках и закармливали сластями, она мурлыкала свои песенки, не отдавая никому предпочтения. Сим-Симыч сокрушался – ребенок не растет, ему нужно питание, воздух, солнце. Он уже строил планы, как бы войти в одну из крупных общин. А там, глядишь, и новые малыши у Гали с Илюхой появятся. Будем жить!
Дело шло к навигации. Команда целый день проводила на катере, ремонтировала изношенные скамейки, конопатила щели, заново красила борта и каюты. Галя бродила по окрестностям, думая, где бы поудачней разбить огород. Ей хотелось укропа, редиса, рыжих хрустких карандашей моркови и розовых, как поросята, свеколок. Вместо Мухи Сим-Симыч взял Костика – хромоногого молодого парнишку с правильными руками и фантастическим чутьем к технике. Казалось, все налаживается.
…Последним апрельским утром Сим-Симыч заскочил домой средь бела дня – забыл отвертку вместе с жилетом. Он не думал кого-то увидеть дома, и возня в детской комнате напугала его – вор? Бандит?
«Нет, нет, не хочу!» – в голос кричала Сюзанна, что-то упало и звякнуло. Пинком распахнув дверь, Сим-Симыч увидел Шурика с пробиркой в руках и девчушку, забившуюся в угол между столиком и батареей. Ветеринар сиял.
– Мы богачи, кэп. Просто не представляешь, какие мы богачи! Это враки, что границу стерегут без просвета, – за деньги можно найти проводников и убраться из этого гнилого городишки к чертовой матери! Вот, смотри!
Пробирка отсвечивала тусклым, переливающимся светом.
– Я нашел реактив. Обшарил развалины двух больниц и нашел! Эта пакость – не человек.
– И кто же она по-твоему? Мутант? Выродок? Невинность, потерянная торговкой на куче рыбы? – медленно проговорил Сим-Симыч.
– Дроид. Платиновый дроид, редкая птица. Их выпускали для фильмов и модных показов, для семей миллионеров. В Останкино похожая штучка вела передачу «Птенцы гнезда Петрова». Помнишь?
– Предположим, – согласился Сим-Симыч. Они с сыном смотрели эту дурацкую передачу по пятницам, и отец не понимал, что мальчишка нашел в этой слюнявой глупости, почему неотрывно пялится в телеэкран.
– Это очень дорогой дроид, и скорее всего – совершенно не поврежденный. Его можно продать, я навел справки. Главное – не повредить товар.
– Ты уверен?
– Конечно! Видишь сам – она не растет, не говорит, не умеет плакать. Замечал, кэп?
– Предположим, – опять согласился Сим-Симыч. Девочка действительно не росла.
– В крови у дроидов есть особый фермент, позволяющий отличать их от человека. Когда Тинкельман и Якушкин конструировали первые биомеханизмы, они встроили маркер в геном. Поэтому обработка реактивом вызывает у них свечение, – приплясывая на месте, продолжал Шурик.
– Покажи-ка, – двумя пальцами Сим-Симыч зажал пробирку, потом ковырнул порез на больной щеке и капнул в сосуд своей кровью. Свечение усилилось!
– Я, по-твоему, тоже дроид? А по пупу не хохо? Она – ребенок – ходила за нами, пока мы тонули в собственном поту. У тебя совесть вообще есть?
Суровый взгляд кэпа мог пригвоздить ветеринара к полу, но тот вывернулся.
– Это вторичная реакция, разложение гемоглобина! Ну что ты как баба, кэп, – дроид просто игрушка, безмозглая и бессмысленная, ты таких стрелял сотнями. Нам заплатят хорошие бабки в Смольном, мы купим катер, два, три! Или уедем отсюда. И Гале… да, ей тоже выделим долю. Помоги запаковать куклу!
Шурик ошибся, повернувшись к капитану спиной.
Команде Сим-Симыч сказал вечером, что обиженный невесть на что врач переселился на другой конец города, к бабе, которую давно навещал, и все такое. Правду знали лишь твари из Зоопарка. И Сью – чудесная малышка с кудряшками, пухлыми ножками и шрамом на голове – там, где должно было открываться гнездо под аккумулятор.

* * *

Откуда Галя взяла андроида и почему считала его своей дочерью, кэп не стал спрашивать. Он вспомнил семейную фотографию на стене кабинета – мужчина, женщина, кучерявая девочка не старше двух лет. Когда-то старший менеджер станции Горьковская была счастлива – и она заслужила счастье.
С уцелевшей командой Сим-Симыч отпраздновал навигацию, подождал пару дней, а потом вызвал к себе Галю и посоветовал им с Ильей перебраться в деревню, прочь от питерской суеты и вечной уличной грязи. Растить ненаглядную дочку на свежем воздухе, подальше от глупых глаз и городских болезней, в любви и заботе. Удивленная Галя взглянула в усталые глаза кэпа, хотела что-то сказать, но не стала. Она поняла, что он знает – и не предаст.
Молодые записались в районной книге и в середине мая на попутной телеге уехали в деревушку с непроизносимым финским названием. Тим и Серый отработали лето, а осенью ушли из команды, искать новой жизни. Сим-Симыч нанял новых матросов, следующей весной прикупил новый катер и зажил припеваючи – носился по каналам, превышая законную скорость, пил настоящий чай, завел собаку – точнее, подобрал на окраинном пустыре осиротелого щена. Назвал Мухой. Иногда кэпу снилась Чума, но с каждым годом все реже, реже…
Илья и Галя дважды в год передавали гостинцы и письма с захожими фермерами. Писали, что родили второго ребенка, ждут третьего, завели двух коров, пашут поле и возятся в огороде. Малышка Сюзанна заговорила, научилась читать, стала хорошо кушать, играет с братиком. А по осени у девчушки наконец выпал первый молочный зуб.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Зеленый салат по-петроградски
Мелкая молодая картошка – 1 кг.
Молодая крапива – 1 пучок.
Щавель – 1 пучок.
Сныть – 1 пучок.
Кислица – 1 стакан.
Ростки папоротника – 200 г.
Зеленый лук – 1/2 пучка.
Нерафинированное подсолнечное масло 50 г.

Отварить молодую картошку в мундирах, не чистить, остудить, порезать самые крупные картофелины пополам. Ростки папоротника обжарить до мягкости, порезать, остудить. Крапиву обдать кипятком, остудить, измельчить. Зелень порезать. Все ингредиенты смешать, залить маслом, посолить по вкусу.

Шурпа из голубей
Голубиные тушки – 3 шт.
Масло подсолнечное – 100 г.
Луковицы – 2 шт.
Морковь – 3 шт.
Картофель 5 шт.
Томатная паста или сушеные помидоры – 200 г.
Лавровый лист, черный перец, паприка.

Голубей ощипать, выпотрошить, отрезать головы и лапки, тщательно вымыть тушки, обсушить. Затем разрезать птиц на кусочки, размером с фалангу пальца. Лук и морковь порезать мелкой соломкой, четыре картофелины кубиками, одну натереть на терке. Раскалить в казане масло, забросить туда мясо, поджаривать, помешивая, пока не уйдет сок. Засыпать лук, через 5 минут морковь, поджаривать до полуготовности. Затем убавить огонь, добавить томатную пасту, 2 стакана кипятка и протертую картофелину. Протушить 10 минут, добавить оставшуюся картошку, еще стакан воды, соль, пряности и тушить до готовности.

Ржаные лепешки
Ржаная мука – 0,5 кг
1 куриное яйцо
Масло сливочное – 100 г.
Соль.

Замешивается тесто на воде с яйцом, солью и половиной масла. Консистенция – как у густой сметаны. Поварешка теста выливается на смазанную маслом и разогретую сковороду, выпекается под крышкой, на медленном огне. Когда одна сторона подрумянилась, лепешка переворачивается и допекается.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Юлия Зонис
Бунт еды

Автор выражает благодарность Дарксиду за Харлана Эллисона и все хорошее.

Жил-был гребаный Джонни-Пончик. Ну да, тот, который бабку с дедкой зарезал и сожрал. Но самый смак – это, конечно, его аргументация. Джонни-Пончик не дурак был языком потрепать, ему только дай поаргументировать.
– Ля! – говорил Джонни-Пончик. – Эти чувырлы от века жрали нас. А теперь давайте мы их!
К круглому прислушались. За ним, блин, пошли. Сначала донатсы зажевали пекарей, потом пицца слопала своего итальянского шефа, а уж когда дело дошло до бургеров и биг-маков… надо ли говорить, чем все это кончилось. Вот потому я сижу в чертовом вонючем подвале и думаю о Джонни-Пончике, и я настолько, ля, голодный, что готов уже и Джонни-Пончика сожрать, хотя у него железные зубищи, как у Мармеладного Джо, и зачерствел он, революционер поганый, лет сто назад как минимум.
Рядом сидит и дышит мне гнильем в ухо Освальд. Освальд су-шеф из суши-бара, и многие бы над этим изрядно посмеялись, не будь в суши-баре таких острых ножей. Освальд мастак по ножам, даже так – Мастер с большой, ля, буквы. Он их и метать горазд, и вспарывать кишку кровяной колбасе, и шинковать сардельки на лету, и сбивать горлышки лимонадных бутылок, но больше всего он, конечно, любит делать медленный, аккуратный разрез на горле пряничных человечков. Ох уж эти пряничники, шустрые ребята, мимо не пройдут – воткнут в жопу карамельную палочку. Но у Освальда с ними разговор короткий. Он истинный ариец, Освальд. У него и форма нацистская есть. Спер в какой-то антикварной лавчонке.
Справа сопит Пед. То ли он педик, то ли педофил, то ли логопед, а может, лох педальный – лично я не спрашивал, да мне и не интересно. Он третий в тройке, вот и все, потому что второй я – Марио, простой такой парнишка с перекрестка 3-й и 22-й. Да, простой, ля! Мы жили в домике за оградой, у нас был почтовый ящик на столбе, часы с кукушкой или, там, с канарейкой и полосатые паласы, связанные бабушкой. Бабушка сидела на веранде, качаясь в скрипучем кресле, и непрерывно скрипуче зудела:
– Ля! Где же, ля, солнце! Чертовы гребаные уроды, понастроили своих чертовых уродливых небоскребов, и где же теперь солнце, я вас спрашиваю?! – и больно тыкала меня спицей.
Вот такая у меня была крутая бабка. Ее сожрала нашпигованная луком-пореем индейка, и было это на самое Рождество, когда над городом сыпался мелкий колючий снег.
Кстати о снеге…
– Я говорю, скопниться с Индейцем и поджарить его, всех делов, – хрипит Освальд.
Речь идет, понятно, об Отмороженном. О проклятом долбаном Бен энд Джерриз, который повадился ходить по нашему кварталу, о гребаном ассорти с клубнично-бананово-чизкейковым вкусом. Это мы знаем, потому что Распиздяй успел отстрелить Отмороженному лапоть, прежде чем тот превратил его в сосульку. Лапоть мы сожрали, помянув добрым словом Распиздяя. Тогда же мы взяли в тройку третьего, то есть Педа. А так бы не взяли. Ненадежный он человечишко, Пед. Трус.
– А может, не стоит высовываться? – блеет он, поправляя очочки на своей долбаной переносице. – Зима кончается. Скоро он сам растает.
Как же, держи карман шире! Растает он, Отмороженный. А куры сгниют, шипучка выдохнется, и медок съедят пчелки. Ничуть не. Шипучка пьет всех! Пчелки на ёлке, медок им едок, а жареные куры, твари проклятые, больше всего любят выклевывать человеческие глаза. Как стаей налетят, не отобьешься. И каплют, суки, прогорклым жиром.
Вот консервы почему-то можно жрать. Муку. Сухое молоко. Порошки там всякие. Только где это теперь достанешь? Все склады давно разграбили бандиты покруче нашей триады. Так и приходится: либо мы их, либо они, продукты гребаные, нас. Освальд говорит, это натуральный отбор. Говорит, останутся сильнейшие. Пед говорит, что нам настанет пипец, когда оживет и перестанет питься вода. Без воды, мол, никак. Это правда. Шипучку и даже молоко пакетированное хрен упокоишь. Разве что испаришь из огнемета, но у нас, как на грех, кончился керосин. Это когда мы в прошлый раз вышли на Отмороженного. Гад прикончил Распиздяя и удрал по крышам, оставляя за собой сладкие липкие кляксы, а нам пришлось взять в тройку трусливого Педа.
– Я думаю, гнездо у него где-то тут, – щурит белесые глаза Освальд.
Из заваленного мешками с мусором и прочим дерьмом подвального окна пробивается тусклый свет, и в нем глаза Освальда кажутся грязными, как вода в луже. Вообще-то он сука. Но уж больно с ножами крут. И жопу, если что, прикроет. Нормальный парень, короче.
– Зачем Отмороженному гнездо? – недоумевает Пед.
Освальд поворачивает к нему лицо-лезвие.
– Чтобы выродков своих растить, – шипит он. – Неужели непонятно? У нас тут опасная зона. Наш флеймер сдох, но у Индейца и его парней есть, и у Мармеладного Джо есть.
Мармеладного Джо прозвали так после того, как он своими железными зубищами в одиночку порвал целую уйму мармелада. Яблочного, самого вредного. Тогда еще ходили большой тусой, а не тройками, и мармеладом этим замоченным вся улица обжиралась.
– Опасно, – бормочет Освальд. – А сукатварь…
Он так и говорит слитно, «сукатварь».
– …а сукатварь жопу свою не хочет тащить в другой квартал. Значит, что-то у него тут есть. Что-то ценное. Гнездо. Или баба.
– Или морозильник, – слабо улыбается Пед.
Это он так шутит. Но Освальд все равно смотрит на него, как на идиота, и еще пальцем крутит у виска.
– А Трут говорит, – вмешиваюсь я, чтобы не было ссоры, – что видел в районе Марципановую Девочку.
Освальд оборачивается ко мне, скалясь, как бабушкин ротвейлер.
– Марципановых Девочек нет! – выплевывает он. – Это миф. Сказочка, чтобы пугать таких дурачков, как ты, Марио.
Я пожимаю плечами. Дурачок так дурачок. Бабка меня еще покруче обзывала. И где теперь та бабка?
– Решено, – говорит Освальд, вновь поворачиваясь к окну. – Идем на Сорок пятую по аллеям. Там в подвале макдачной должен быть яичный порошок. Берем пять ящиков, меняем на керосин. Если у Меняльщика нет керосина, отдаем порошок Индейцу, он нам свой огнемет занимает на день. Возвращаемся и мочим Отмороженного. Всем всё? Ну тады по коням.

* * *

Всю дорогу я думаю, какой это тупой, ля, план. Всю гребаную дорогу по мокрой улице, где под ногами хлюпает какая-то слизь и небо хмурится сквозь прорехи домов – результат армейской бомбежки, чтоб им не пить, не есть – я думаю о том, что в макдачную соваться не стоит. Маки самые скверные противники. Все дело в булке. На одну половину тебя положит, другой прихлопнет, и барахтайся потом, пока тебя переваривают заживо. А вся глотка забита майонезом и долбаными салатными листьями. Лепешки немногим лучше – облепят, обернут и задушат, будешь потом таким роллом. Ребята рассказывали, видели они потом эти роллы. Человек уже вроде и переварился, а вроде и стал частью этой фигни, а лицо они оставляют напоследок. Страшно аж до усрачки. Но страшней всего, конечно, Марципановая Девочка. С ней никакие долбаные роллы не сравнятся. У нее голубые леденцовые глаза и длинные когти из леденцов, и ими она вырывает человеческие сердца. А потом не жрет, а нанизывает на пики решетки, окружающей церковь на перекрестке 13-й и 22-й. И тех сердец там уже море. Их даже вороны не жрут. Может, потому, что церковные облатки сожрали всех ворон.
– А как думаете, – вдруг говорит идущий по правую руку Пед, хотя сейчас бы следовало помолчать, – почему, по вашему разумению, не ожил яичный порошок?
– Захлопни пасть, – кратко отвечает Освальд.
Он деловой. Весь – дело, весь – цель, у него в правом глазу так и светится: «пять ящиков яичного порошка», а в левом пробегает: «бак керосина или огнемет у Индейца». Наверное, это правильно – не думать о всякой фигне, когда на дело идешь. Поэтому Освальд надежный. А Пед – так, слизняк и дрянь. Но мне тоже интересно. Действительно, почему?
– Я думаю, – тихо, но упрямо продолжает Пед, поправив шотган на плече, – что все дело в рекламе. То есть, потом уже в рекламе, а сначала – в сказках и побасенках. Ну, понимаете, Джонни-Пончик – это же фольклорный герой, его все с детства знают. Понимаете, в фольклоре каждого народа он свой, ну, там, ирландский сбежавший пудинг, русский Колобок, норвежский блинчик, пряничные человечки…
Вот их поминать точно не стоит. Проклятые пряничники, гвардия Джонни-Пончика во время бунта. Освальд резко оборачивается к Педу, и на секунду мне кажется, что он сейчас врежет очкарику прикладом по зубам. Но сдерживается. Только головой качает, в том смысле, что «бывают же на свете такие придурки». Идем дальше. Пед бубнит:
– Все дело в том, что мы одушевляли еду. Понимаете, придавали ей личностные качества, а затем настала пора телевизионной рекламы, и тут уже просто пошел вал: шоколадные мишки, Милки-Вэи, Мистеры Пингви, говорящие йогурты, бутылки с Кока-Колой и Эм энд Эмсы… мы слишком в них верили, а вера творит чудеса, особенно детская вера…
– Сотвори чудо и захлопни пасть! – шипит Освальд. – Я что-то слышу.
Пед затыкается. Мы останавливаемся и стоим, навострив уши. И тут я тоже слышу откуда-то сверху: «Шлеп-шлеп-шлеп». Вот непруха! Отмороженный нашел нас первым.

* * *

Мы сидим за старой баррикадой из ящиков, столов и кроватей и нычимся. Посреди аллеи раскорячилась туша Отмороженного. Он похож на ком разноцветного теста, причем в тесте кипит своя жизнь – что-то там булькает и пузырится, и вот на поверхность, как кролик из шляпы, выкатывается розовый шарик глаза. Этим шариком Отмороженный шарит по аллее. Я громко сглатываю слюнки. Клубничное, самое мое любимое. Однажды бабка повела меня в кино. Я тогда был совсем птенец, от горшка два вершка, ничего не запомнил, кроме светящихся букв на фасаде, лотка с попкорном и трех шариков клубничного мороженого в вафельном стаканчике. Мороженое было жирное, сладкое, на языке так и таяло, а вафли приятно похрустывали… Может, это был бабкин день рождения. А может, и мой. Не помню.
Нычимся мы потому, что у нас есть только помповики, мой винтарь и ножи Освальда. А такой туше наши пули – что слону дробина: схомячит, выплюнет и не поморщится, а потом нас отморозит. Это у него быстро.
Отмороженный вертит башкой, или что у него там, с розовым шариком глаза. Он нас чует, но пока не знает, где мы точно. Перебивает собственная бананово-клубничная вонь. Освальд готовит ножи. Он свою жизнь задешево не продаст. Может, откромсает Отмороженному еще один лапоть. А что толку – тот новый выдавит.
Вот тварь как бы проседает и начинает то ли идти, то ли катиться к нам. «Шлеп-шлеп», – с него шлепаются разноцветные капли, оставляя на асфальте липкие следы. Наверное, по следам Отмороженного легко выследить. Только кому это в голову придет. Освальд крепче сжимает рукоять своего любимого тесака для рыбы с широким лезвием. Я тихо прицеливаюсь в розовый глаз, который все еще торчит из белой башки Отмороженного. «Шлеп-шлеп», – накатывает запах бананов, клубники и гнили, и тут…
Фффффффффффррясссссссссь! Струя пламени ударяет Отмороженному в спину. Тот замирает и медленно распадается пополам, и вторая струя – ффффффффрясссссссссь! – уже поджаривает левую половину. Но Отмороженный неслаб, быстро стекается, прыжками-скачками летит к пожарной лестнице и ловко, как огромный белый слизняк, течет по ней вверх, на крышу, где засела тройка Индейца. Их огнемет я по звуку отличаю. Оглядываюсь на Освальда. В одном глазу у него радость, потому что пронесло. В другом – неистовая злоба, потому что Индеец вперся на нашу охотничью территорию. Но с Индейцем мы разберемся позже. Пока – тикать вверх по переулку и к макдачной.
– Следы его видите? – хрипит Освальд.
Я киваю, глядя на розовые лужицы. Пед протирает свои очочки.
– Давайте по следам.
– Зачем? – тупо спрашивает Пед и даже бросает очки протирать.
– Затем, – шипит Освальд, – что там у него кладка. Нутром чую, он где-то икры наметал. А икринки, пока маленькие, брать надо. Потом вырастут, хрен их возьмешь. Отморозят тут всех к гребеням.
Я киваю. В словах Освальда есть логика. Как и всегда.

Мы идем по крышам. С той встречи, когда погиб Распиздяй, Отмороженный отчего-то полюбил крыши. Может, думает, что удобно на людей сверху прыгать. Если он вообще думает. Мы засекли липкий след на пожарке в полуквартале от баррикады, теперь бежим по мокрому гудрону, стараясь не потерять цепочку цветных луж.
Я оглядываюсь через плечо. Слева и внизу 22-я, моя родная. Еще несколько перекрестков – и будет мой дом, с верандой и даже с бабушкиным скрипучим креслом. Крыша веранды давно прохудилась, и клетчатый плед на кресле сгнил от дождей, а кости ротвейлера зарыты в саду. Мы его еще с бабкой съели. Когда зарывали кости, бабка сказала, что Бобби – это ротвейлер наш – отправился на небеса. Я подумал, зачем бы на небесах понадобилась старая вонючая псина, но промолчал. С бабкой не спорят.
С церковной крыши внизу с карканьем снялись облатки и полетели кормиться. Хорошо хоть, что нас не заметили. Были на ограде сердца или нет, я так и не рассмотрел.

Гнездо мы нашли по натоптанному. Огромное липкое пятно растеклось по гудрону. Его даже дождь не смыл, и пахло от него клубнично-банановой гнилью. Слой сантиметра три, не меньше. В другое время я бы, может, встал на четвереньки и полизал слегка, но сейчас нельзя. Хрен знает, как там у них с Индейцем обернется. Индеец парень крутой, и в тройке у него не лохи, но и Отмороженный неслабый. Вернется, пока мы тут над кладкой его раскорячились, – и все, опачки, привет Бобби и его верным блохастым дружкам.
– Зачем он тут так метался? – тихо спрашивает из-за спины Пед.
– Очочки протри! – грубо отвечаю я.
Не то чтобы я не любил Педа. Просто всё зло от лишних вопросов. Я так считаю.
Пятно растеклось перед домиком на крыше. Такая кирпичная квадратная надстройка. Может, там механизмы лифта стояли. Или жил кто-то. Маленький человечек, который любит жить на крыше. Короче, самое оно для кладки. Темно, тихо, холодно, и даже заунывное карканье облаток доносится глухо, издалека.
– Ну, – выдыхает Освальд. Поднимает помповик на уровень груди, целясь в черный прямоугольник входа. – Пошли.
И тут мне становится худо. Ненавижу нырять в темноту! Но я не поддаюсь панике и иду следом за Освальдом, потому что очковать – последнее дело. За мной, отдуваясь, топает Пед. Он тоже очкует и поэтому насвистывает сквозь зубы. Идет и свистит дурацкий мотивчик. Дурак-дураком. Когда я оборачиваюсь, он улыбается мне щербатой улыбкой. Это ему Освальд как-то передний зуб вышиб.
– Ты не бойся, Марио, – говорит он, хотя сам очкует покруче меня. – Ты представь, что это просто шарики мороженого в вафельном стаканчике.
Откуда он про шарики-то знает? Я мотаю башкой, чтобы отбросить ненужные мысли, и ныряю в темноту. На помповике Освальда впереди вспыхивает подствольный фонарь. Луч разрезает плотный, как тесто, мрак. Прыгает по стенам. Высвечивает какие-то надписи. Кучи хлама. Голубиное дерьмо. И останавливается в углу, отразившись в огромных, широко распахнутых глазах.

* * *

У нее голубые глаза и волосы, и невозможно-белое платьице. Она сидит, поджав к подбородку острые коленки. Волосы вьются мягкими локонами. Даже отсюда понимаю, какими мягкими, хотя на самом деле быть этого не может, потому что она – самая настоящая Марципановая Девочка. Сердце гулко бухает на раз-два-три и, миновав жопу, падает прямо в пятки. Сердцу не хочется на ограду к облаткам. Девочка поднимает кукольное, белое-белое треугольное личико и протягивает к нам руки.
– И**ть, – говорит Освальд, но почему-то не стреляет.
У меня уже палец замерз на спуске, словно на него дохнул Отмороженный.
Девочка протягивает руки, смотрит своими кукольными глазищами и говорит:
– Дяденьки, меня зовут Мальвина. Я боюсь темноты. Возьмите меня отсюда.
Пед выдвигается у меня из-за спины и делает шаг вперед. Освальд хватает его за плечо и громко шепчет:
– Окстись, придурок, это же марципановая сучка! Она тебя живо оприходует!
Девочка смотрит. Освальд, осклабившись, говорит ей:
– Вот какая у Отмороженного сладенькая подружка. Говори, сука, где кладка!
Девочка хлопает длинными ресницами. Губы ее жалобно кривятся.
– Я не марципановая! – кричит она, только очень тихо кричит, шепотом. – Я настоящая девочка! Я его боюсь! Он холодный! Он приходит и хочет погладить меня, но всегда отдергивает руку. Он не пускает меня наружу! Заберите меня отсюда!
Пед сбрасывает пятерню Освальда с плеча и делает еще шаг. Освальд передергивает помпу.
– Подойдешь ближе к ней – пеняй на себя.
Пед оборачивается к нему. Очки блестят в луче подствольного фонаря, и Пед кажется вовсе не Педом, а каким-то незнакомым и страшным очкариком.
– Это ребенок, – говорит он. – Девочка не понимает…
– Все она понимает, – цедит Освальд. – И я понимаю, что ты у нас педофил и любишь маленьких девочек, но это не тот случай. В сторону!
Пед как-то смешно вскидывает руку, словно заслоняясь от летящего в морду снежка.
– Я не педофил! – тонко кричит он. – Я педагог! Учитель. И я вижу, что девочка не понимает, кто она. Мы можем с ней поговорить. Мы сможем узнать…
– Я тебя предупреждал, – говорит Освальд и нажимает на спуск.
От выстрела в тесной каморке мы сразу глохнем. Пед отлетает к стене. Очки слетают у него с переносицы. Девочка, скорчившись в углу, зажимает уши. Освальд отбрасывает помповик и выхватывает ножи.

Марципан оказался вкусным. Таким вязким, к зубам клеится, и с миндальным привкусом. А глаза у нее и правда леденцовые. Один Освальд сгрыз сам. Второй дал мне и говорит:
– Это так у охотников принято. Самые лучшие части забитого зверя: глаза, сердце и желудок.
Я улыбаюсь. Освальд поделился со мной, значит, уважает. Партнер. Мы с ним партнеры. Это хорошо. Сосу голубой леденец, немного пыльный и кисло-сладкий. Такие были у бабки в круглой жестяной коробке с картинкой города наверху. Пыльные, слипшиеся в один ком, разноцветные, очень старые, как и сама бабка, и город на картинке. Самые вкусные на свете леденцы.
Покидав остатки в мешок, смотрим на труп Педа.
Освальд говорит:
– Берем его, что ли?
Я:
– В смысле?
Тащить еще предателя этого с крыши и хоронить. Я понимаю – Бобби. Того мы съели с бабкой. Он нам послужил, хорошее дело сделал. А Пед предатель, перебежчик и трус.
– В смысле – в мешок. Одним марципаном сыт не будешь. А тут все-таки мясо.
Я сглатываю. Что-то в этом неправильно, хотя Освальд всегда рассуждает верно. И сейчас вроде все верно: пока биг-мак замочишь, две обоймы изведешь, не говоря о проклятых ранч-бургерах с соусом чили. Да и какое там мясо? Соя вперемешку с хрящом. Я еще думаю, а Освальд уже встает на корточки и достает ножи. Один протягивает мне. Я просто офигеваю. Освальд никогда никому не дает своих ножей! Предупреждает: «Пальцем тронешь – будешь ходить без пальца».
– Давай, парень, – говорит он.
Я беру нож. Рукоять холодная, скользкая и тяжелая. Освальд мне доверяет. Он мой партнер. И конечно же он прав: все-таки мясо.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Рецепт приготовления марципана в домашних условиях
1 стакан миндаля
1 стакан сахара
0,25 стакана воды
2–3 капли миндальной эссенции
1 ст. л. порошка какао
пищевые красители
сахарная пудра.

Приготовим марципановую массу:
1. Неочищенный миндаль опустить в кипяток, варить 1–2 мин., откинуть на дуршлаг. Дать стечь всей воде. Выложить миндаль на разделочную доску.
2. Когда орехи немного остынут, снять с них оболочку. Для этого надо сильно нажать на ядро большим и указательным пальцами. Затем ядра промыть и обжаривать на сухой раскаленной сковороде в течение 10–15 мин., постоянно помешивая.
3. Измельчить орехи в блендере до состояния пюре. Сахар залить водой; нагревать смесь до тех пор, пока весь сахар не растворится, а сироп не загустеет до состояния «твердого шарика», то есть чтобы из остывшего сиропа можно было скатать твердый, но гибкий и тягучий шарик. Положить в сироп измельченный миндаль и нагревать, постоянно размешивая, еще 3–4 мин. Добавить миндальную эссенцию.
4. Разделочную доску присыпать сахарной пудрой. Выложить на нее миндальную массу и раскатать скалкой до необходимой толщины.
5. Получился мягкий эластичный полуфабрикат, который легко режется ножом и принимает любую форму. В таком виде его можно использовать как начинку для выпечки. Чтобы из марципана можно было изготовить украшения, в него добавляют пищевые красители.
6. Надо отделить от марципановой массы кусочек нужного размера, выдавить на него немного краски и разминать его руками, пока весь кусок не окрасится равномерно.

P.S. Рецепт приготовления человеческого мяса автор пока оставил при себе.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Дарья Зарубина
Книга – лучший подарок

– Не жмоть, друг. Ты представить себе не можешь, что там! – Борис впился мне в лицо горящим взглядом, но тотчас взял себя в руки, отвернулся и погасил свой взор. Нарочито медленно прошелся вдоль полок, постукивая пальцами по тем, где уже не осталось книг. Но напускное спокойствие давалось ему все труднее. Видимо, искушение было слишком велико.
– Ты же понять не можешь, Юрка, какое у тебя сокровище в руках! – он нервно сглотнул, погладил пальцем корешок коллекционного Рабле и тотчас отдернул руку. – За любую из этих книжек там дадут еду! Настоящую. Не таблетки из резерва, не синтетическую дрянь, а нормальную еду. Как раньше, Юрка!
Борис осторожно взял в руки десятый том Лема. «Текстовское» собрание. Я так и не смог сжечь его, даже когда было совсем худо. Я стал жечь книги только после того, как в доме закончилась мебель, а мороз перевалил за сорок. И когда пальцы на правой руке потемнели и перестали слушаться, я бросил в камин сборничек Гете. Спички не слушались левой, но наконец узелок пламени угнездился на форзаце, свернул в трубочку первую страницу, вторую, жадно набросился на любимые строки. Я натопил снега и пил талую, ржавую воду, пока догорал переплет. Сартра я жег, признаюсь, даже с каким-то злорадством. Старый зануда, кичившийся своим отвращением к миру, верно, и представить себе не мог того, что я каждый день видел в окно, когда был в силах подойти к окну. Сартр в отместку горел плохо, слабеньким зеленоватым пламенем, бессильным растопить даже пару горстей снега.
Все, что не горело, я поменял на патроны. Благо, последнее время отбиваться от тех, кто потерял человеческий облик от голода, холода и страха, не приходилось. Опухших мертвецов, еще не объеденных нелюдями, замело снегом. Если бы пришлось отстреливаться, я бы, пожалуй, пропал. Пропал бы раньше, когда в самый мороз уснул, обнимая вытащенный с нижней полки том Эко. «Имя розы». До других любимых книг было не дотянуться.
И тогда пришел Борис. Не знаю, как он нашел меня. Видимо, наткнулся случайно, обшаривая, как всегда, дом за домом в поисках горючего или припасов. Он натопил воды, бросая в огонь самые толстые тома. И я не мог помешать ему, потому что был почти мертв. Он сжег моего Толкиена, Пратчетта и коричневый трехтомник Уайльда – подарок мамы. Думаю, сейчас он корил себя за это. О нет, не за гибель книг, которые я любил. Борис был фантастически невежественен. Кажется, до того, как все погибло, он не читал вовсе. Он и сейчас не читал. Порой, когда я пересказывал ему самые известные сюжеты, он слушал. Даже внимательно, но никогда книга не могла зажечь в его глазах того огня, что я видел сейчас.

– Если бы ты знал, какие у нее блины, Юрочка. – Борис мечтательно прищурился, сглотнул. – Янтарные, медовые, ноздристые как сыр. Так и дышат. А какие пироги! Это барин, а не пирог. Лампасы таким пирогам, ордена – и на портрет.
Я удивленно смотрел на Бориса. Этот поджарый, сухой, жестокий человек всегда казался мне неспособным к поэзии. И когда он уходил, я представлял себе, как он часами, не зная усталости, бродит по развалинам с ломиком в правой руке и шокером в кармане, надеясь достать нам еду.
И он доставал. Однажды принес целый пакет таблеток и капсул из спецзапаса военных. После трех дней нормальной кормежки я стал подниматься с постели и даже попробовал ходить.
До сих пор не знаю, почему Борис выбрал меня. Может, потому, что отчаянно нуждался в живой душе рядом, а кошек, собак и даже крыс давно не осталось. Пожалуй, я был благодарен ему за спасение, но не в те дни, когда мороз начинал крошить стекла и Борис выгребал с книжных полок новую порцию топлива.
После того, как я встал на ноги, Борис стал заходить реже. Он оставил мне сумку с капсулами и брикет синтетического мяса и перебрался в другую часть города, поближе к военным базам. Видимо, мне все-таки удалось достучаться до него, потому что, уходя, он прихватил несколько книг.
– Просто возьми с собой… ну хотя бы вот это. – Борис взвесил на руке томик Диккенса. Третий. Остальные еще пару месяцев назад он самолично отправил в камин.
Я вынул книгу из его рук, чувствуя в ладонях теплую кожу переплета. Отвернулся, перелистнул пару страниц, делая вид, что раздумываю над его словами. По правде говоря, я просто не знал, верить ли Борису или нет. Не может быть, чтобы у какой-то мадам из подпольной харчевни на задворках Нижнего города была еда. Настоящая еда. Уже несколько лет я не видел ничего, что хоть сколько-то напоминало бы нормальную пищу. Все растения на окнах, до самых мелких корешков, были съедены. Остались только пустые плошки в переворошенный мерзлой земле. Все, что можно было поймать или выкопать на улицах, давно истребили нелюди. И сейчас я был бы рад даже крысе. Обычной помойной крысе, если бы в городе еще можно было найти хоть одного грызуна. Дальше, за городом, была только снежная пустыня. На много километров вокруг. Может, там и водились еще какие-нибудь твари, но отправиться туда не решился бы и мой решительный приятель с своим ломиком. Что уж говорить обо мне.
Борис пошевелился за моей спиной, кашлянул, поторапливая.
Я поставил Диккенса на полку, взял второй экземпляр «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова, тот, что покупал сам, и сунул в карман пальто. Второй экземпляр, отцов, с пометками на полях, остался лежать на полке, укоризненно глядя на меня надменным взглядом Остапа Бендера через брешь, что осталась от взятой мною книги. Я заметил мельком, что мой товарищ не удержался и утянул-таки «Мастера и Маргариту». Это было неплохое издание, но у меня оставался нетронутым пятитомник, и я решил сделать вид, что не заметил кражи. Может, Борис сумеет обменять Булгакова на приличный обед у своей загадочной приятельницы из подвального трактира. Хоть какая-то благодарность за спасение моей жизни.
– Да если бы мне дознаться, откуда она получает харчи, – Борис почти бежал, так что я едва успевал за ним, – я бы не стал принимать людей в подвале. Ведь к ней министры, генералы есть идут. И не всякий день своей очереди дожидаются. Зал-то всего на тридцать человек. Будь у меня такие продукты, я бы открыл заведеньице столов на сотню. – Он усмехнулся собственным мечтам, потер мерзнущие руки: – Я бы, друг мой Юрка, развернулся во всю ширь в этом дерьмовом мире. А она сидит на своем богатстве, как на мешке с барахлом, охраняет. Вот как ты с библиотекой своей. Однако, баба умная. У кого книг нет, с тех деньги дерет бешеные. Шутка ли – «прежняя» еда! А за некоторые книжки, бывает, даже и бесплатно покормит. Знал бы я, что так подфартит, не стал бы жечь твои. Перетаскал все к себе и жил сейчас…
Он понял, что сболтнул лишнего, заглянул мне в лицо, пытаясь понять, заметил ли я его оговорку. Я улыбнулся ему, словно не слишком слушал. Борис облегченно потер лоб и снова ускорил шаг. А я понял, что надо найти способ оторваться от него после харчевни, побыстрее добраться домой и уходить, вместе с книгами. Нехороший огонек плясал в глазах у Бориса. Библиотека могла стоить мне жизни, и, я был уверен, мой друг даже не увидит в этом ничего плохого: один раз он меня уже спас. А так – можно считать, что и не спасал.

Через час с четвертью мы достигли цели. Полуразрушенное здание городского собрания укоризненно смотрело на нас пустыми глазницами окон, пока мы ждали ответа на условный стук Бориса. Послышался лязг двери, второй, третьей. Мы долго шли черными сырыми подвалами. Пахло ржавчиной и сыростью. И я уже подумал, что Борис решил не откладывать в долгий ящик и заманил меня сюда, чтобы решить дело быстро и без шума. Но за волглой темнотой подземных нор мелькнул свет лампы, повеяло теплом, и желудок мой зашелся от забытого ощущения. Я захотел есть. Но это был не голод. Голод дерет тебе кишки, но не заставляет сердце выпрыгивать из груди от предвкушения. Во мне же проснулось именно желание есть – жажда ощутить знакомый аромат, почувствовать, как заходятся в эйфории рецепторы, как течет по нервам острое наслаждение вкуса. Уже давно окружавший меня мир пах лишь снегом, ржавчиной и бетонной пылью, и за долгие месяцы и годы обоняние научилось различать мельчайшие оттенки. Я мог по запаху ледяной корки определить, насколько гадкой будет вода, натопленная из нее. Но сейчас масса забытых запахов обрушилась на меня, оглушив все чувства разом. В глазах потемнело, рот наполнился слюной, в ушах стоял бокальный звон, так что я вынужден был опереться рукой о стену. Борис поволок меня дальше.
Хозяйка встретила нас в дверях. Толстая, не слишком опрятная женщина лет сорока, в дорогом платье, которое так не шло к ее красному, широкому лицу и маленьким жадным глазкам. Она потребовала плату, выхватила из моей руки книгу и быстро пролистала ее. Видимо, подарок пришелся по душе, потому что взгляд хозяйки потеплел. Она спрятала книгу в глубокий карман платья и попросила подождать, пока подадут на стол.
Мы ждали на удивление недолго, не больше четверти часа. Дольше я не выдержал бы. Запахи из зала просачивались в приоткрытую створку двери. Там шумно и вкусно ели. Пахло жареным мясом и базиликом, сладко тянуло ананасами, слышался вкрадчивый шепот шампанского и боржоми. И тысячи других знакомых, но забытых запахов и звуков, накрепко сплавленных в памяти с блаженным ощущением сытости.
Но хозяйка не повела нас в общую залу, а пригласила к себе. В низкую темную комнату с большим столом, накрытым видавшей виды клетчатой скатертью. Однако одного взгляда на этот стол хватило, чтобы сознание помутилось от недоверчивой радости.
– Откушайте, чем бог послал, – проговорила хозяйка грудным тяжелым голосом, откупоривая зубровку.
Ну откуда, скажите, у этой неопрятной толстухи в ее сырой норе настоящая зубровка?
Борис бросился к столу, на ходу подцепляя из небольшой, но глубокой миски маринованные грибки. Явно домашние, с черным горошком перца и крупным лавровым листом, что тотчас прилепился к ложке – хорошая примета, к новостям. Я присел следом.
Хозяйка, теперь угодливая и ласковая, поставила ровнехонько передо мной тарелку багрового наваристого борща, в котором сквозь виноцветный бульон виднелся хороший кусок мяса. Первосортная говядина. Я узнал бы ее из тысячи таких же кусков. Было время, я мог отличить мясо кошки от крысиного всего по нескольким тоненьким волокнам в тарелке. А тут – кусище в пару сантиметров толщиной. Золотое кольцо пассерованного лука словно нимб охватывает его сверху, а снизу стыдливо укрывает проваренный до прозрачности капустный лист.
Я подцепил мясо на ложку и долго держал во рту, силясь убедить себя, что это не сон, не бред давно и сильно голодного человека. Я нажал зубами на мясо, и бульон, жирный, горячий и душистый, потек мне в горло.
– Вы, милый мой, много сразу не кушайте, – заворковала хозяйка, – а то с непривычки, бывает, у дорогих гостей с нутром плохо делается. А был случай, что и заворот кишочков случился.
Я не слушал ее. Я хватанул рюмку зубровки и жадно припал к стакану с компотом. В нем плавала половина сушеного яблока. Я вытащил ее и съел, быстро и жадно, чувствуя, как компот капает мне на рубашку. Я поверил в чудо и теперь хотел есть.
Борис принялся за селедочный форшмак, а я, отставив недоеденный борщ, накинулся на второе. Пышное куриное бедро кокетливо выглядывало из-под белоснежного кружева вареного риса. Я разворошил рис и вонзил все четыре вилкиных зубца в розовое мясо. Жевал яростно и торопливо, запивая компотом. Борис доделывал зубровку.
Хозяйка положила ему на плечо пухлую руку, и мой приятель невзначай погладил эту руку. Потом шепнул что-то хозяйке на ухо, и она зарделась, при этом глядя на меня. Словно Борис обещал ей от моего имени что-то приятное. Я вспомнил про похищенного Булгакова. Видимо, дамочка была и вправду не на шутку охоча до книг, хотя по внешнему виду и не походила на книгочея.
На столе оставалось еще много еды, когда я понял, что больше не сумею съесть. Желудок, за долгие годы отвыкший от настоящей пищи, бунтовал, разум требовал, чтобы я остановился. Глубинный, вросший в тело страх подначивал затолкать в рот еще немного, про запас. Но я встал из-за стола и простился с Борисом и хозяйкой.
– Вы заходите, миленький, – пробормотала она, краснея от зубровки. – Уж больно книги у вас хороши.
– Я к тебе вечером забегу, – пробормотал Борис, дожевывая большой кусок любительской колбасы и нацеливаясь ложкой на остатки моего борща.
Я понял, что времени немного. Через сырое нутро здания шел с видимой неспешностью, но едва скрылись за поворотом черные глазницы верхних этажей городского собрания, припустил едва ли не бегом. Бежать мешал камнем лежащий в желудке ужин, но предчувствие беды гнало вперед. И было еще что-то, ощущение чего-то знакомого, смутно припоминаемого. Что-то брезжило на самых задворках памяти.
– Точно! – Я остановился как вкопанный. – «Откушайте, чем бог послал», так она сказала, – я припомнил, как хозяйка сажала нас к столу, – толстуха не выглядела ни библиофилкой, ни богомолкой. Тогда откуда это «бог послал»?
Строки сами всплыли в памяти. И зубровка, и форшмак из селедки, и украинский борщ, яблочный компот, курица с рисом. Альхен и Сашхен! Я сам дал ей книгу. Ильф и Петров, «Двенадцать стульев». Но как?!
Я влетел на третий этаж, не замечая ступеней. Кинулся к полке, вытащил в полки укоризненный отцовский экземпляр истории гражданина О. Бендера. Открыл его и сел прямо на пол, тупо таращась на поруганную книгу. Страница шестьдесят пять – ничего, ни зубровки, ни борща. А колбаса? Она утащила у Ипполита Матвеевича колбасу раньше отца Федора, утащила вместе с целым абзацем.
Наглая толстуха обворовывала мои любимые книги! Подлая жадная тварь крала еду у тех, кто не мог защитить себя. Понятно, почему она так хотела, чтобы я заходил еще. Уж не обещал ли ей Борис моего Рабле? А может – Диккенса? Тогда можно было бы угостить министров и генералов устрицами и маленькими бифштексами. Она будет набивать карманы, скармливая людям страницу за страницей. Наверняка эта гадкая тетка и Борис смеются сейчас, доедая курицу, что Азазелло бросил вслед Поплавскому. А может, она уже подает на стол своим гостям порционных судачков а ля натюрель и яйца кокотт с шампиньонным пюре! И прямо сейчас они едят украденный у меня роман! Они…
От мысли, что пришла мне в голову, вся злость улетучилась. Остался только страх. Пусть толстая жадная баба увечит книги, но она кормит людей. Зачем-то дала Судьба ей в это страшное время такой дар. Зачем-то подсказала, что делать… Но ее невежество…
Я бросился вниз по лестнице, забыв запереть дверь. Потому что понял: если помедлю хоть на мгновение, все эти книги, которыми я так дорожил, не будут стоить ломаного гроша. Я бежал, задыхаясь и падая, царапая ладони бетонной крошкой, обрывая полы пальто о торчавшую из развалин арматуру. Я вбежал в подвал, знакомым путем рванулся в комнату хозяйки.
Борис сидел, уронив лицо на руки. Ушлая его приятельница осела на своем стуле и, когда я распахнул дверь, завалилась набок, перевернув своим немалым весом стул.
На столе лежали остатки их пира. И посреди всего этого стоял на куске гробовой парчи совершенно заплесневелый кувшин. И темная струйка ползла по клетчатой скатерти из упавшего стакана. Последние капли вина, что пил некогда прокуратор Иудеи.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Украинский борщ Сашхен
Необходимые продукты (из расчета на 3 литра воды): 
Говяжья грудинка – 500 гр.
Овощи: большая свекла, средняя луковица и ма-аленькая морковка, 5–6 средних картофелин, капуста – четверть среднего вилка.
Растительное масло – 6 столовых ложек.
Соль, перец – по вкусу.

Очистите говядину от пленочек, нарежьте на некрупные кусочки и ставьте вариться на 2,5–3 часа. Пока мясо варится, займемся приготовлением овощной заправки.
Сначала обжариваем морковку. Отдельно. Выкладываем морковку из сковороды – дожидаться своего часа. Потом добавляем в ту же сковороду еще растительного масла и обжариваем до золотистого цвета порезанный тонкими кольцами лук. В виде колец он будет хорош не только на вкус, но и на вид. Если кто-то в вашей семье не любит обжаренную морковку – возьмите мелкую, порежьте кружочками и не обжаривайте. Золотистые кружки молодой моркови тоже очень украсят блюдо.
Теперь перекладываем лук в отдельную посуду и обжариваем натертую на крупной терке свеклу. Очень хорошо, если у Вас есть молодая свекла с листочками. Молодую свекольную ботву мелко нарежьте и добавьте в поджарку. Свеклу стоит обжарить так, чтобы была сладкой, но не темной. Только так вы получите настоящий «виноцветный» борщ.
Картофель тоже можно приготовить отдельно. Например, отварить в мундирах, потом очистить и порезать брусочками. Если считаете, что вашей картошке мундир не к лицу (мол, много чести), тогда можно почистить ее, порезать, ненадолго оставить в воде, чтобы убрать лишний крахмал. Правда, если сварить картофель в бульоне, ваш борщ не будет таким прозрачным, как хотелось бы.
Когда мясо сварилось – выньте его и нарежьте крупными кубиками или ломтиками. Бульон процедите и верните на огонь. Потом положите картофель и очень мелко нашинкованную капусту. Посолите немного. Если картофель отварили отдельно – положите в бульон только капусту. Ей достаточно минут 20, чтобы стала достаточно мягкой и прозрачной.
Теперь добавляйте мясо, морковку, сваренную и нарезанную картошку. Сушеную зелень можно добавить на этом этапе. Потом добавляете в еще горячий, но уже снятый с огня борщ золотистые кольца лука и обжаренную свеклу. Досолите, добавьте специи, которые вам по душе. Осторожно перемешайте. Если есть свежая зелень, присыпьте ею немного сверху.
Если вам нравятся золотые медальоны на поверхности борща – капните немного растительного масла.
Теперь «закутайте» борщ и дайте настояться.
Подавать к столу можно со сметаной и зеленью, но обязательно – с глубочайшим пиететом.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Игорь Минаков, Максим Хорсун
Корабль гурманов vs Бетонный линкор

Меня смыло волной за борт переполненной беженцами лохани. Долгое время я провел в воде, служа кормом для рыб. Ветры и течения отнесли мое тело от Бангкока к берегам Камбоджи. Там я угодил в противоторпедное заграждение, установленное мертвослужащими с дредноута «Уроборос».
– Эй, дружище! – окликнули меня матросы. Они подошли к заграждению на катере. Дредноут, похожий на стальной остров, стоял на якоре неподалеку. – Ты мертв?
– Мертв, – булькнул я.
– Вот и отлично! – оскалились матросы. – Добро пожаловать на флот!
На дредноуте со мной первым делом побеседовал заместитель командира по работе с личным составом.
– Какие планы на жизнь после смерти? – спросил он, закуривая трубку.
Я задумался. Все, что случилось со мной за тридцать лет, люди, окружавшие меня эти годы, мои привязанности и интересы – все казалось сейчас таким никчемным. Кем я был? Зачем? Имело ли смысл? Волна, смывшая меня с транспортного корабля, точно лезвие Оккама отделила все бессмысленное и наносное, оставив квинтэссенцию моего «я».
– Ну, может, навестить кого-то хотел? – подсказал, видя мое смущение, заместитель командира.
Я покачал головой.
– Сынок, – офицер посмотрел мне в глаза. – У нас тут война. И ты отныне – на нашей стороне. Живых осталось мало, но они в очередной раз отказались вести мирные переговоры. И наш дредноут – самый мощный боевой корабль Южного Флота Мертвечества – идет, чтобы всыпать гордецам по первое число. Присоединяйся, будет весело.
И я согласился. А почему бы и нет? Мир здорово изменился за последние годы. Сначала – эпидемия, затем – атомная война, развязанная живыми против мертвых. Земля была уже не той планетой, о которой нам рассказывали на уроках географии. И где еще, как не на флоте, у меня будет возможность посмотреть свет?
– Знаешь, ты сильно раскис в воде, – оценил заместитель командира. – Да еще рыбы постарались… Пожалуй, тебе можно сразу дать вторую степень разложения. Матрос второй степени разложения! Что скажешь? Звучит! Я распоряжусь, чтоб подготовили приказ.
Так я присоединился к команде «Уробороса».
Взамен гнилых лохмотьев, в которые превратилась моя одежда, баталер выдал новенькую форму, фуражку-начерепушку и белые парусиновые тапочки. Боцман – лежалый темнокожий труп с нравом старого простатника – позволил занять свободную шконку в кубрике. К этому времени подоспел приказ о моем назначении на камбуз. Служить мне предстояло под началом кока – мумии-лейтенанта Гробушко.
Это назначение меня обрадовало. На камбузе работа не пыльная. Можно сказать – привилегированная. К тому же, я не ел с тех пор, как умер. Специфический голод живого мертвеца одолевал меня, мешал сосредоточиться, и порой было трудно вразумительно отвечать на вопросы вышестоящих по званию. Поэтому я попросил боцмана отправить меня на камбуз незамедлительно.
«Уроборос» был огромен. Коридоры и трапы образовали многоэтажный лабиринт, в котором я бы блуждал, наверное, неделю, прежде чем смог бы найти нужный отсек или просто вернуться назад. Скрипел под ногами потертый линолеум, гудели лампы под массивными плафонами из матового стекла. Туда-сюда пробегали мертвячки разных чинов, все были заняты делом. Палуба ощутимо вибрировала: дредноут набирал ход, направляясь из Сиамского залива в Южно-Китайское море.
– Обычно ребятам дают неделю на то, чтобы живчик расчехлился, – предупредил боцман. – Хочешь – лежи на шконке и смотри в подволок. Хочешь – учи корабль и кто есть кто на его борту. Спрашивай, надоедай. Не освоишься через неделю – выкинут на корм акулам. Нам не нужны на борту тупые зомбаки. Заметано?
– Заметано, – не стал спорить я.
– Вот, кстати, и камбуз…
Какой могла быть кухня у ходячих мертвецов?
Я ожидал увидеть нечто среднее между скотобойней и средневековым моргом, однако камбуз оказался самым обыкновенным: просторным, хорошо освещенным отсеком. Газовые плиты, стоящие в ряд, были окружены штормовым ограждением, а сами крепились на карданных подвесах, предохраняющих от качки. Вдоль переборок висели начищенные до блеска сковородки, половники, лопатки и прочая утварь. Полки ломились от жестяных коробок с крупами, пряностями и макаронными изделиями. Тускло поблескивали башни из кастрюль, составленных одна в одну. За столами работали одетые в белоснежные поварские кители мертвецы. Кто-то резал лук, кто-то шинковал морковь, кто-то разделывал курицу.
Боцман представил меня коку:
– Это – Обглоданный, товарищ мумии-лейтенант. Рвется послужить Мертвечеству. Оголодал, несколько недель – на одной морской воде.
Гробушко смерил меня взглядом бельмастых глаз.
– Ммм… – протянул он, поправляя на себе китель. – А чем занимался, пока не сдох?
– Сначала работал сисадмином, – принялся перечислять я, – потом – модератором компьютерных игр в социальных сетях.
Кок понимающе кивнул. А я пожаловался:
– Вырвался с девушкой в Таиланд, а тут эта херня с вирусом. Почти два года просидели в Бангкоке, никто не хотел эвакуировать.
– Ммм… – снова протянул Горбушко. Не знаю почему, но я сразу проникся к коку доверием. Веяло от него какой-то простой мертвецкой мудростью. – На какой процесс бы тебя поставить… На салаты? На бульоны и жульены?
Пока кок размышлял, боцман сграбастал меня за шкирку и выкинул в коридор.
– Не смей вспоминать о том, что было раньше! – прошипел он мне в лицо. – Теперь ты – покойник, сынок! Гордись этим! Слыхал, наверное: «Все мы – живые, все мы – несовершенные…» – проблеял боцман козлиным голосом, а затем приосанился и рявкнул: – Верно, черт возьми! Только мертвые – совершенны!
Я поспешил заверить боцмана, что забуду, кем я был, и что больше такая ерунда не повторится. Тогда тот расправил на мне форменку, потрепал по обглоданной щеке и, наказав зубрить устав, ушел по своим делам. Я же вернулся на камбуз.
– О! – Горбушко отвлекся от кастрюли, в которой бурлил кипяток, указал на меня половником. – Вынести мусор и отдраить палубу!
– Есть! – ответил я и бросился к ближайшему мусорному ведру. Вытащил из него пакет, набитый овощными очистками, кинулся к следующему ведру… Ничего сложного. Нагрузившись, я выскользнул из камбуза. Контейнер для мусора находился поблизости. Мне рассказали, как его найти, так что блуждать по коридорам пришлось недолго. Потом пришлось браться за квачу и драить палубу.
Жутко хотелось есть. То, что осталось от моего носа, чуяло запах куриной крови. И когда я вернулся на камбуз, Гробушко разрешил заморить червячка. На свободном столе меня ждала тарелка, в которой, как ни странно, дымились вареный корень сельдерея и несколько бобов. Я с обидой поглядел на кока, но тот уже занимался ужином для офицеров. Мне пришлось довольствоваться тем, что дали.

Так началась моя служба. Я не знал, что такое усталость. Днем вкалывал на камбузе, ночами учил устав и ТТХ «Уробороса».
Наш корабль одним своим видом мог вогнать живых в трепет. Морские лорды Мертвечества проектировали его по принципу «только большие пушки». Вооружение «Уробороса» составляли десять 305-миллиметровых орудий, размещенных в пяти бронированных башнях, – в них заключалась наша основная ударная сила. Тридцать 76-миллиметровых пушек, разбросанные повсюду – от казематной части корабля до верхних палуб, – предназначались для защиты дредноута от малых кораблей. Кроме того, на «Уроборосе» были пять торпедных аппаратов и шестнадцать автоматических зенитных пушек.
Мумии-лейтенант Гробушко, как я и предполагал, оказался порядочным мертвецом и добрым начальником. Более того, для меня он стал кем-то вроде гуру, открыв мне – недавно еще живому – духовные основы Мертвечества.
– Спаржевый супчик, луковый супчик, куриный бульон с половинкой вареного вкрутую яичка, – перечислял кок, с хрустом загибая окостеневшие пальцы, – все дело в том, чем мы питаемся, Обглоданный. Инстинкт толкает нас на поедание кровоточащей плоти, но если мы подчинимся инстинкту, то потеряем разум. Понимаешь, сынок, после смерти пищеварение не прекращается, но процесс этот идет не так, как у живых. Он осложнен всякой всячиной и, тем не менее, продолжается.
Дело было после ужина. Мы с Червивым – матросом первой степени разложения – притащили из кубрика пустой котел, в котором был подан нижним чинам гороховый суп-пюре. Червивый пошел назад, чтобы забрать самовары, а я залил котел водой с чистящим средством и взялся за мытье. Гробушко был на камбузе: грыз сушку и пил чай. Коку хотелось поговорить, а я, занимаясь делом, мотал на ус.
– Если мы набьем брюхо сырым мясом, то оставшаяся после жизни энергия в наших телах уйдет на то, чтобы переварить эту дрянь…
Когда речь зашла о сыром мясе, я невольно сглотнул.
– …и мы превратимся в тупые, малоподвижные пугала, – продолжал Гробушко. – Станем такими, какими нас показывают в кино. И продлится такое состояние неделю или даже месяц. С нами в это время можно будет делать все, что угодно: жечь из огнемета, взрывать или даже пилить бензопилой. – Кок со смаком хлебнул чаю, бросил в безгубый рот четвертинку сушки. – Ну, так вот… В конце концов, мертвым удалось преодолеть инстинкты. Зов крови – порочный зов. Для того чтобы выжить в мире, порабощенном живыми, нам нужен разум. Мы не имели возможности ждать тысячелетия, пока о нас позаботится эволюция. Мы поняли, что секрет заключается в правильном питании и сбалансированной диете, которая полностью исключает тяжелую для пищеварения еду. – Он со стуком поставил кружку. – Поэтому у меня на камбузе не держатся мертвячки, которые облизывают ножи после разделки курицы. Тебе ясно, Обглоданный?
Мне стало стыдно. Если бы я был живым, то непременно бы покраснел.
…Незаметно прошла неделя. Однажды я пошел к мусорному контейнеру, чтобы выбросить очистки, но на обычно пустынной палубе меня ждала толпа матросов во главе с Червивым.
– Ну что, живчик, – обратились они ко мне, обступая со всех сторон. – Как служится? Много знакомых букв нашел в уставе? Успел душой прикипеть к кораблю? Ну-ка, быстро: сколько турбин, сколько котлов на «Уроборосе»?
Дело в том, что мертвецам чужда злоба. Все плохое, что могло с нами случиться, уже случилось: мы умерли. Мы не чувствуем боль или страх. Мы не желаем причинять вред ближним. Хотя бы потому, что просто не видим в этом смысла.
В общем, не прошло и десяти минут, как я, под одобрительное гиканье и свист, уже отплясывал «яблочко» в кругу остальных матросов.
А потом мы с Червивым пошли на ют покурить. За кормой «Уробороса» бурлила вода. На волнах качался разнообразный мусор: от обломков деревянного рангоута потерпевших крушение кораблей до соломенных крыш разрушенных цунами хижин индонезийских мертвецов.
– Обглоданный, у тебя есть девушка? – спросил Червивый.
– Есть, – ответил я, улыбаясь.
– А что, она умерла? – Червивый прищурился и вставил папиросу в щербинку между передними зубами.
– Умерла! – радостно подтвердил я.
– Вот и славно! – Червивый хлопнул меня по плечу. – Война скоро закончится. Сыграете свадьбу. А мы погуляем!
– Это точно… – не стал возражать я.
Над мачтами «Уробороса» собирались серо-зеленые тучи, грозя радиоактивным ливнем. Пора было возвращаться на камбуз.

* * *

Вестовой снял с блюда никелированный колпак. Запах хорошо прожаренной печенки, украшенной листиками маринованной морской капусты, быстро распространился по командирской каюте. Красная икра горкой возвышалась над темно-коричневыми ломтиками, ее крупинки горели, будто крохотные топовые огни.
Контр-адмирал Гуго Шреер потыкал серебряной вилкой в кусок печенки, проверяя не пережарена ли. Спросил, обращаясь к старшему помощнику, который стоял навытяжку поодаль от стола:
– Как его звали, Ральф?
– Комендор Хаас, сэр!
– Хороший матрос был?
– Отменный, сэр!
– Что с ним случилось?
– Во время прошлого налета оторвало правую ногу, сэр!
– Вечная память герою, – пробормотал Шреер, разрезая кусок на аккуратные кубики.
Он прожевал мясо, жмурясь от удовольствия, потом подцепил на кончик ножа стебелек морской капусты с несколькими бусинками икры и строго воззрился на старпома.
– Надеюсь, Ральф, – сказал контр-адмирал, – вся команда получила возможность помянуть комендора Хааса?
– Так точно, сэр! – отчеканил старший помощник. – Комендор Хаас навсегда останется в наших сердцах!
Шреер усмехнулся и пробормотал:
– Так уж и в сердцах…
Старший помощник командира форта «Непотопляемый» лейтенант Ральф Боос преданно ел начальство глазами. Случись такая оказия, он ел бы этого напыщенного болвана не только глазами, но старая морская гнида отсиживалась во время налетов и обстрелов в командирском бункере, под двадцатиметровой бетонной толщей. Это простые морячки да младшие офицеры калечились и гибли под бомбами и снарядами, что сыпались на Бетонный Линкор – так неофициально называли форт «Непотопляемый» его защитники – со всех сторон. Мертвяки не знали ни усталости, ни пощады. Да, техника у них была устаревшая. Все эти допотопные линейные корабли, эсминцы, крейсеры и авианосцы, с которых стартовали винтовые «Корсары», были музейной рухлядью, если сравнивать с оснащением «Непотопляемого». Снаряды, начиненные пироксилином, аналоговое управление стрельбой, примитивные локаторы мертвяков – против скорострельных пушечных турелей, автоматических зенитных комплексов, систем радиоэлектронной борьбы и компьютеров людей, крепко засевших в недрах железобетонного острова: в другие времена это показалось бы смешным, но не сейчас. Потому что мертвяков бесчисленное множество, а людей лишь горстка. И горстка эта непрерывно тает. И в немалой степени – благодаря бездарному командованию Гуго Шреера. Контр-адмирал был еще старой, натовской закваски. Такие, как он, проиграли Третью мировую войну, но не заметили этого, продолжая делать вид, что по-прежнему контролируют ситуацию в мире, на самом деле – давно уже захваченном мертвяками.
«Ну, ничего, придет день, – думал Боос, провожая взглядом очередной кусок матросской печенки, исчезающий в ненасытной пасти контр-адмирала, – и ты тоже останешься не только в наших сердцах…»
Опустошив блюдо, Шреер нетерпеливо щелкнул пальцами, и вестовой наполнил бокал вином. Отпив изрядный глоток, контр-адмирал уставился осоловевшим взором на старшего помощника.
– Э-э… любезный, – пробормотал Шреер. – Можешь идти… Через час – сбор в штабе всего командного состава.
– Слушаюсь, сэр!
Боос откозырял, щелкнул каблуками и покинул контр-адмиральскую каюту. Быстрым шагом миновал примыкавший к каюте командирский офис, стараясь не глядеть на бледное личико мичмана Йолинк. Не отрывая наманикюренных пальчиков от клавиатуры, Хелен алчно посмотрела вслед лейтенанту Боосу, мысленно срывая с него китель и безупречно выглаженные брюки. Мичман Хелен Йолинк была единственной женщиной на борту «Непотопляемого» и желала добраться до всех мужчин форта, но связываться с ней боялись. Никому, ради сиюминутного удовлетворения похоти, не хотелось вне очереди оказаться на столе контр-адмирала.
За пределами командирских апартаментов с коврами, панелями из мореного дуба и хрустальными лампионами тянулись узкие, редко освещенные коридоры с серыми шершавыми стенами. Где-то капала вода. Палуба подрагивала, будто Бетонный Линкор шел на полном ходу, рассекая радиоактивные воды Южно-Китайского моря. На самом деле – это работали паровые турбины атомной электростанции, снабжавшей форт энергией и пресной водой. Если бы не реактор, гарнизон «Непотопляемого» ни за что бы не продержался так долго. Боеприпаса было в избытке. Пищи, благодаря своевременным поправкам в Морской Устав, которые сделал контр-адмирал Шреер, тоже пока хватало. А вот не будь пресной воды и энергии, Бетонный Линкор давно бы стал еще одним форпостом мертвяков.
Громыхая каблуками по металлическим ступеням винтовой лестницы, Боос поднялся в верхние отсеки. Здесь располагался матросский кубрик. Старпом заслышал негромкие голоса и невольно замедлил шаг, навострив уши.
– …поедом жрут… А мертвяки, говорят, человечиной брезгуют!
– Потише ты, Кривой… За античеловеческую пропаганду сам знаешь, что бывает!
– Знаю… но ты ведь не продашь старого друга, Фелих?
– Я и говорю – тише… Как это – брезгуют? Они же эти… зомби, они же без человечины жить не могут…
– Мы – тоже… А вот эти твои зомби, говорят, специально человечины избегают… Они от нее тупеют, ни на что не способны делаются, кроме того, что бы жрать…
– Ну, правильно… ну, вот и надо давить их, гадов, пока силы есть…
– Эхе-хе, дурак ты, братец… Мертвякам-то что? Они уже мертвы, а потому смерти не боятся… Да и че им бояться, если они и после смерти, почитай, живут… Не то, что мы…
– А что – мы?
– А мы, Фелих, живем, пока нас не съедят, смекаешь?
– Ну?
– Портянки мну… Съеденные к новой жизни не возрождаются. Вот и думай!
С минуту лейтенант Боос размышлял, как поступить. Строго говоря, за такие разговоры матросиков следовало бы упрятать на цугундер. Распространение панических слухов, посев сомнения в боевом духе и огневой мощи форта и превознесение боевого духа и огневой мощи противника наказывались довольно мягко. Из паникеров формировали особую команду, в задачу которой входила очистка верхней палубы Бетонного Линкора от зажигательных снарядов непосредственно во время боя. Редко кто из палубной команды оставался после налета живым и невредимым, а для калеки, как и для убитого, на «Непотопляемом» один путь – на камбуз.
«Дьявол с ними, – подумал лейтенант, – пусть живут пока…»
И он свернул в другой коридор. Ему вдруг захотелось на вольный воздух.
Дежурные в шлюзовом тамбуре помогли старшему помощнику напялить комбинезон химзащиты, подогнали противогаз. По инструкции, старшего офицера во время выхода на верхнюю палубу полагалось сопровождать, но Боос приказал оставить его одного. Матросы не возражали. С грохотом захлопнулся освинцованный внутренний люк, заскрежетали засовы. Лейтенант оглянулся. Матрос показал ему сквозь мутный иллюминатор большой палец. Боос кивнул, взялся за штурвал внешнего люка. В шлюз ворвался морской ветер, пропитанный солью и актиноидами, но плотная металлизированная резина не позволила ощутить его сомнительную свежесть. Лейтенант переступил через комингс и оказался на обширном бетонном поле, изрытом воронками, будто Луна – кратерами.
«Непотопляемый» резал высоким каменным форштевнем свинцово-серые волны взбаламученного океана. Низкие тучи летели над ним, создавая иллюзию движения. Бетонный Линкор и впрямь двигался. Вместе с континентальным шельфом он за год покрывал расстояние примерно в сантиметр. Но этой скорости было недостаточно, чтобы уйти от рыскающих повсюду флотилий мертвяков. Впрочем, мертвых моряков и островной форт объединяло одно – они были практически вечны и могли никуда не спешить. В отличие от экипажа «Непотопляемого» – последней надежды человечества.
Чувствуя тоску и одиночество, лейтенант Ральф Боос побрел наугад, расплескивая массивными башмаками скопившуюся в воронках и выбоинах воду. Вдоль периметра возвышались капониры автоматических зениток. На юте крутились локаторы дальнего обнаружения, которые во время боя втягивались под броневые колпаки. На баке торчала наспех сооруженная вышка, которую матросы именовали по старой привычке «марсом». На «марсе» маялся наблюдатель, озирающий горизонт. Округлые проплешины, которые глазу непосвященного было не отличить от остальной поверхности, скрывали ракетные шахты. Контр-адмирал берёг ракеты для последнего решающего сражения. Пока что в бою обходились зенитками для защиты с воздуха и скорострельными 100-миллиметровыми орудиями для поражения надводных целей.
Лейтенант приблизился к самой кромке острова. Ограждение давно было сметено снарядами мертвяков. Восстановить его и не пытались. Зачем, если в следующем же бою эти легкие, почти изящные перильца будут изорваны, смяты, скручены в железные клубки. Поэтому каждый раз ремонтная бригада ограничивалась тем, что вбивала в бетон арматуру и провешивала леера. Боос остановился возле этой хлипкой ограды, глядя на беснующиеся волны. Его так и подмывало сделать еще шаг, сверзиться с высоты трехэтажного дома, прямиком на невидимые в мутной штормовой воде надолбы. Ведь если верить тому, что болтают в кубрике, жизнь на этом не закончится, она перейдет в иную стадию.
«Вот, наслушался матросской болтовни, – укорил себя лейтенант. – К черту эти настроения! Служба хлюпиков не любит…»
Боос повернулся к бушующему морю спиной и зашагал к шлюзовой надстройке. Нужно было еще привести себя в порядок перед совещанием у командира.

Офицерский состав островного форта «Непотопляемый», сверкая орденами и аксельбантами, почтительно внимал командиру, контр-адмиралу Гуго Шрееру.
– Мы прошли с вами славный путь, друзья, – вещал контр-адмирал. – Хочу напомнить, что начинали мы как форт огневой поддержки операций Объединенных Флотов в акватории Индийского океана. Небольшой гарнизон, обслуживающий главным образом системы автоматического ведения огня. Третья мировая существенно повысила наш статус! Теперь мы не вспомогательная часть, теперь мы главный форпост человечества в этом регионе! Настанет день, когда мы из обороны перейдем в наступление. Мы захватим вражеский корабль, очистим его палубы от дьявольских отродий и прорвемся к берегам Северной Америки – оплота истинно христианских ценностей и подлинной демократии. Я уверен, Соединенные Штаты устояли под натиском мертворожденного воинства, ибо не существует такой силы, которая бы…
Резкий звонок прервал речь командира. Вызывали с центрального наблюдательного поста. Лейтенант Боос поднял трубку.
– Говорит сержант Пистра! – раздался взволнованный голос дежурного. – Вижу на радаре группу кораблей, которая приближается курсом двести десять, скорость – восемнадцать узлов.
Боос сейчас же вызвал «марсовых».
– Подтверждаю, – отрапортовал «марсовый». – Дымы в направлении зюйд – зюйд-вест. Расстояние около тридцати кабельтовых.
– Продолжать наблюдение! – приказал лейтенант. – Докладывать о малейшем изменении ситуации.
Боос положил трубку. Офицеры смотрели на него, как на пророка Илию.
– Вражеский флот на горизонте, – возвестил «пророк».
Шреер надул щеки и выдохнул:
– Боевая тревога!

* * *

Пятерка «Корсаров», ревя винтами, пронеслась над мачтами нашего корабля. На горизонте вырисовывался абрис авианосца «Лавкрафт». На правом траверзе «Уробороса», накрытый тенью могучего дредноута, шел эсминец «Мавзолей Ленина».
Корабли Южного Флота стягивались в квадрат, который по-прежнему контролировался фортом живых. Я видел черные дымы на севере, – там, где море сливалось с небом. Живые отбивали атаки одну за другой.
– Защитники «Непотопляемого»! Солдаты, матросы, офицеры! – звучало в радиоэфире. – С вами говорит командующий Южным Флотом Мертвечества скелет-адмирал Могилевский. Вы с честью выполнили свой долг. Дальнейшее сопротивление бесполезно. Помощи ждать неоткуда. Все воинские соединения живых либо сдались, либо разгромлены. Я призываю и вас сложить оружие! Я обещаю достойные условия содержания в плену. Сухую одежду, щедрые пайки, средства для ухода за личной гигиеной. Раненым будет оказана медицинская помощь. Пора прекратить кровопролитие…
Я выплеснул за борт ведро помоев. Далеко внизу треугольные плавники рассекали волны. Акул собралось в этих водах – видимо-невидимо. Сколько же моряков нашло успокоение в их ненасытных желудках? Все друг друга жрут. Что за рок довлеет над обитателями нашей планеты…
Вернувшись на камбуз, я увидел, что Червивый под присмотром Гробушко готовит ризотто.
– Собрались мертвячков рисовой кашей накормить? А, товарищ мумии-лейтенант? – весело спросил я.
– Да, – не отрывая взгляд от сковороды, ответил кок. – Рис, знаешь ли, крепит.
– Крепит? – я не понял, шутит ли Гробушко или говорит серьезно.
– Крепит, – без намека на иронию повторил кок. – Ведь кому-то скоро в бой.
Действительно, на «Уроборосе» полным ходом шла подготовка к предстоящему сражению. На палубе дредноута не было ничего деревянного, но за борт отправились брезентовые тенты, за которыми команда пряталась от тропического солнца и назойливых мух. Следом за тентами в море выбросили все, что могло мало-мальски гореть. Пожарные команды растягивали вдоль коридоров шланги, отрабатывая учебные тревоги под присмотром кондукторов и офицеров.
Мы успели накормить команду и прибрать на камбузе, прежде чем оглушительно завыли сирены.
– Ну, началось! – блеснул бельмами Гробушко.
Все неожиданно взбодрились. Меня тоже захлестнула всеобщая беспричинная веселость и бравада. Захотелось выбраться на верхние палубы и своими глазами увидеть неприступный форт живых, об который не единожды ломали зубы военно-морские силы Мертвечества.
– Давайте, братцы. Занять места по боевому расписанию, – распорядился Гробушко.
Матросы, в их числе – и я, откозыряли и бросились из камбуза, как тараканы – кто куда. Червивый присоединился к пожарникам, а я – к команде эвакуаторов, которые, вооружившись носилками, ждали, когда появятся первые раненые.
Само собой, ни одно ранение не могло быть для нас смертельным, но попробуй повоюй, если, к примеру, выбитая наружу кость не позволяет ни повернуться, ни развернуться.
Неразборчивое бормотание, которое доносили порывы ветра, переросло в грохот канонады. Выглянув в иллюминатор, я увидел в небе горящий «Корсар». Пилот отчаянно пытался дотянуть до авианосца. Я понял, что мы уже близко от эпицентра событий.
Затем грянуло, точно раскатом грома, и палуба содрогнулась. В иллюминатор я увидел вздыбившийся столб воды. Палубу окатило, по стеклу иллюминатора заструились разводы, как будто снаружи лил дождь.
В ответ басовито рявкнуло наше орудие. Комендоры начали пристрелку. Я знал, что огнем всех пяти башен главного калибра управляют с одного поста, так что накрыть бетонный островок, занозой застрявший в заднице всего мертвого мира, будет несложно.
По броне «Уробороса» словно врезали бревном, окованным железом. Затем еще раз и еще. Даже понимая, что ни боль, ни смерть мне не грозят, я испытал какое-то странное ощущение. Наверное, оно было рудиментарным и досталось по наследству от меня прежнего, меня живого. Но, в общем, не напрасно нас Гробушко накормил отварным рисом. Я оценил предусмотрительность кока.
– Такими пистонами шкуру «Уробороса» не испортить, – с напускной небрежностью проговорил темнокожий боцман, которого назначили командовать эвакуаторами.
Дредноут пронзила дрожь от киля до верхушки мачты. Это открыли огонь наши 305-миллиметровки. Я не знал, какое расстояние разделяло «Уроборос» и форт «Непотопляемый», но отчетливо представил, как свистят, пожирая мили, снаряды, несущие освобождение живым.
Бум! Бум! – доносилось отовсюду. Теперь казалось, что бревна бьют по корпусу дредноута со всех сторон.
– Раненые в третьей башне! – боцман так сильно выпучил глаза, что один из них вывалился из глазницы и повис на бледно-зеленом стебельке.
Я отдал честь и стремглав помчался в третью башню. Мой напарник – матрос-гальванер Неткусков – едва успевал следом, неся под мышкой свернутые носилки.

Стальная плита люка отошла в сторону. В лицо дохнуло жаром, точно из зева доменной печи: снаружи бушевал огонь. Я на миг опешил: ведь мы очистили корабль от всего, что могло гореть. Оказалось, что палуба и надстройки испещрены округлыми кавернами, из которых, точно из жерл вулканов, било пламя и летели брызги расплавленного металла.
Живые били по «Уроборосу» теми самыми кумулятивными снарядами, секрет производства которых в Мертвечестве был безвозвратно утерян.
Третьей башне крепко досталось. Один ствол был свернут вбок, алели раскаленными закраинами несколько пробоин. По башне метались языки пламени: горела покрывающая броню краска. Пожарная команда разворачивала шланги. Червивый направил медный раструб в сторону открытого люка. Вход в башню был задымлен, из мглы кто-то тянул руки.
Вражеский снаряд шарахнул рядом с кораблем. Грязная вода перелилась через фальшборт. Зашипела, заклокотала, испаряясь. Горячий туман на несколько секунд застелил палубу. Я, прикрывая лицо руками, поплелся к башне, в которой ждали раненые комендоры.
Над головой что-то фыркнуло, поток воздуха сорвал фуражку-начерепушку и швырнул ее в пламя. Грохнуло так, что мои барабанные перепонки на время утратили способность реагировать на звуковые колебания. Наверху вспух огненный шар, средняя труба со скрежетом завалилась и, осыпав палубу искрами, упала за борт. Я спрятался за кнехтом, и сделал это вовремя, потому что огненная стрела следующей ракеты пронеслась над мостиком ходовой рубки и легла перед входом в третью башню. Пожарную команду смело, словно лавиной.
В какой-то миг я растерялся. Было непонятно, что делать дальше. Ясно, что в башне не осталось ни одного мертвого, все комендоры превратились в прах.
– Браток! – услышал я хриплый голос.
Я завертел головой, но никого не увидел. Затем поглядел под ноги…
Матерь божья! От Червивого осталась лишь голова, шея и кусок ключицы.
– Браток! – Червивый глядел пустым взором в закопченные небеса и едва-едва шевелил губами. – Избавь от мук бесперспективного существования! Брось за борт… Пусть в акульем желудке найду успокоение…
У меня перехватило в горле. Обеими руками и с превеликой осторожностью я поднял голову друга.
– Бывай, Обглоданный… – попрощался Червивый. – Жаль, не плясать мне на твоей свадьбе, братка.
Я прижал голову Червивого к груди.
– Прощай, друг! Будь проклята эта война! – в тот миг мне были одинаково противны и живые, и покойники. Как ни странно, но оказалось, что и умершему человеку есть что терять. Если, конечно, в его тухлом теле имеется немного совести и чести.
Я бросил то, что осталось от Червивого, за борт. Но то ли из-за качки, то ли из-за моей растерянности, голова, не долетев, упала на палубу. Выражение лица Червивого сменилось с возвышенно-одухотворенного на взбешенное-недоуменное.
– Вот сука! – ругнулся он. – Ты это специально сделал, да? Издеваться над инвалидом войны вздумал?
Пока не случилось беды, я подхватил голову Червивого и торопливо перебросил ее через фальшборт. Только после этого я осознал, что меня какое-то время монотонно зовет Неткусков:
– Напарник… Напарник…
– Ну, чего тебе? – вспылил я.
Неткусков, сидя на комингсе, пытался приладить оторванную руку к культе. Его прожженная во многих местах форменка дымилась.
– Как думаешь, – спросил он, – если скотчем примотать… – он поднял на меня полные грусти глаза. – Или лучше степлером пришпандорить?..
Отпихнув Неткускова с порога люка ногой, на палубу вышел заместитель командира по работе с личным составом. Поверх мундира мертвый офицер надел бронежилет, на лакированном черепе сидела каска. В зубах заместитель командира сжимал трубку, а в руке – пистолет Макарова.
– А! Обглоданный! – узнал он меня. – Как служится, матрос второй степени разложения?
– Рад стараться! – незатейливо ответил я, встав во фрунт.
– Дракула! – похвалил офицер. – Упырь! Дуй в арсенал за автоматом. Сейчас на абордаж пойдем. Третью степень разложения тебе зарабатывать.
– Как – на абордаж, товарищ лич-капитан второго ранга? – снова опешил я. – Мы ведь не морские пехотинцы.
– Ты – на флоте, мертвец! – заместитель командира ткнул мне в лицо дулом «макарыча». – А значит, ты – и морской пехотинец, и матрос, и молочница с пастушкой, если так прикажет командование. Все идут на абордаж! Даже я!
– И я! – на палубу вышел мумии-лейтенант Гробушко, вооруженный «калашниковым». Кок не пожелал или не посчитал нужным переодеться. Я понял, что он собирается идти в атаку в белом поварском кителе.
– И я! – раздался зычный голос темнокожего боцмана. Он тоже выбрался на палубу. На плече – ручной многозарядный гранатомет ГМ-94, правый глаз – болтается на стебельке.
– Ну, и я с вами! – Неткусков несколько раз взмахнул оторванной рукой, точно саблей.
– Тем более, – расщедрился на объяснения заместитель командира, – остальные корабли флота или плавают кверху килями, или уже лежат на дне. На плаву остались только мы и «Лафкрафт». «Уроборос», благодаря бронированной шкуре, смог подобраться к цели на абордажную дистанцию.
– Вот оно! Глядите! – затаив отсутствующее дыхание, проговорил Гробушко.
Я обернулся. Через миг клубы дыма, которые заволакивали горизонт, поредели, а затем растаяли вовсе.
«Непотопляемый»… Последний оплот живых…
Островок, залитый фортификационным бетоном. Он очень похож на кусок дырявого сыра. И дыры эти – следы от многочисленных артиллерийских попаданий.
Но ни одно из этих попаданий, насколько я мог судить, не причинило бетонному форту более или менее серьезный урон.
…Когда я получал в арсенале автомат, запасной рожок и каску, удар страшной силы подбросил тяжеленный форштевень дредноута над волнами…

* * *

Громада вражеского дредноута заслонила юго-восточную часть горизонта. Похоже, корабль мертвяков крепко сел на бетонные клыки, ограждавшие форт под водой. Комендоры казематных орудий мигом воспользовались этим. Бьющие прямой наводкой пушки дырявили палубные надстройки могучего судна. Снаряды взрывались внутри. Сквозь пробоины вылетали осколки стекла, обломки мебели и механизмов вперемешку с костями и без того уже мертвого экипажа. На борту дредноута царил кромешный ад, но огонь и рвущие металл снаряды не могли остановить мертвых моряков. Один за другим они выныривали из пламени, наводили абордажные трапы и ловко перебегали на верхнюю палубу «Непотопляемого».
Контр-адмирал Гуго Шреер оторвался от окуляров биноктара и окинул орлиным взором собравшихся под бетонным колпаком капонира офицеров. Взгляд его остановился на лейтенанте Боосе.
– Ральф, – сказал командир, – на вверенном мне форте вражеский десант! Приказываю немедленно вышвырнуть эту мерзость за борт!
– Слушаюсь, сэр!
Боос взял под козырек и ссыпался по железным ступеням, ведущим из капонира во внутренние отсеки Бетонного Линкора. Он предвидел приказ Шреера, поэтому собрал антиабордажную команду загодя и приказал плотно накормить их перед боем. «Марсовый», который пал от осколка вражеского снаряда в самом начале артобстрела, сослужил своим товарищам последнюю службу. Сытно отрыгивая, матросики в химзащите и бронежилетах, вооруженные штурмовыми автоматическими винтовками со штыками, ждали лейтенанта у шлюзового тамбура. Им осталось только натянуть противогазы и каски. Лейтенант проворно облачился в комбинезон, поверх надел разгрузку и броник. Оглядел свое воинство.
– Ну что, братишки, – сказал он. – Покажем мертвякам, кто на палубе хозяин?
Матросы загомонили:
– Так точно, сэр!
– Поотрываем гнилые яйца!
– Порасшибаем черепушки!
– Добро, – отозвался Боос. – Открыть шлюз! Выходить по одному! Рассыпаться цепью! Стрелять без команды!
Матросы напялили противогазы и каски.
Натужно заскрипели засовы. В переходной камере всем было не поместиться, поэтому, вопреки инструкции, открыли оба люка сразу. Первым наружу выскочил сержант Хансен. И немедля открыл огонь из своей «М-16». Матросы горохом высыпали следом, встречая мертвяков, прущих по изрытому снарядами бетону, шквальным огнем.
Босс шел замыкающим, и у него было время осмотреться. Дымили руины дредноута, пылали лужи напалма. Черная завеса заволокла форт, скрывая его от ревущих в небе «Корсаров». Сквозь смрадный чад перли мертвяки. Их было уже около сотни. И с каждой минутой становилось все больше. Сверкая мослами, потрясая лохмотьями плоти, скаля все имеющиеся в наличии зубы, они вылезали из-под обломков палубных надстроек погибающего корабля и с ходу бросались в бой.
Лейтенант прицелился в мертвяка, который палил короткими очередями из русского автомата Калашникова, и плавно нажал на спусковой крючок. В общем грохоте выстрел «М-16» прозвучал сухим щелчком, будто в лесу наступили на ветку. Черепушка мертвяка с «калашниковым» взорвалась. Костяные осколки вперемешку с гнилыми мозгами разлетелись во все стороны, но зомби продолжал стрелять. Разве что не так метко, как прежде. Тогда лейтенант, пригнувшись, бегом рванул в сторону. Перевел винтовку на автоматическую стрельбу и короткой очередью перебил мертвяку руки. «Калаш» брякнулся на бетон, а его владелец, бессмысленно дергая укороченными верхними конечностями, слепо побрел обратно к дредноуту.
Боос перевел огонь на другого зомби. Уже ученый, лейтенант не стал тратить пули попусту. Он старался попасть по позвоночнику, чтобы как можно скорее лишить врага подвижности. Пули крошили ребра, прошивали мертвяка навылет, но обездвижить его удалось не сразу. Даже превратившись в поломанную куклу, зомби продолжил палить в белый свет, как в копеечку. Наконец Боосу удалось развалить вражину пополам. Верхняя половина попыталась стрелять из положения лежа, но лейтенант подскочил к мертвяку и футбольным ударом выбил автомат из костлявых пальцев, а следующим – отфутболил облезлый череп. Зомби не сдавался. Он попытался ухватить лейтенанта за ноги. Тогда Боос прикладом расплющил ему фаланги.
У других бойцов из антиабордажной команды дела шли немногим хуже. Ребята быстро приспособились к особенностям ведения войны с восставшими мертвецами. Кое-где дошло уже и до рукопашной: в ход пошли ломики и саперные лопатки. Мертвяки тоже в долгу не оставались, отбиваясь от живых прикладами, штыками и тесаками. Живым приходилось туго. Бетон верхней палубы обагрился свежей кровью. Как ни странно, мертвяки не набрасывались на раненых матросов, чтобы рвать клыками кровоточащую плоть. Они методично добивали их и быстренько оттаскивали в сторону, складывая рядком. Точно таким же образом действовала кухонная прислуга «Непотопляемого». Неужто зомби тоже питались вареной человечиной?
Лейтенант знаками показал сержанту Хансену на «склад провизии», который устроили мертвяки. Сообразительный боец взмахом руки подозвал двух дюжих рядовых, и они втроем кинулись отбивать у врага тела товарищей. Между тем, мертвяки наседали. Боос швырнул в самую их гущу три гранаты и непрерывными очередями раскрошил то, что не достали осколки. В пылу схватки он и не заметил, как к нему подобрался здоровенный зомби, покрытый ошметками темно-коричневой кожи. Один глаз мертвяка болтался на стебельке. Зомби взмахнул мясницким ножом, но Боос успел заслониться винтовкой. Звук скрежета железа о железо проник даже сквозь плотную резину противогаза. Лейтенант со всей силы врезал прикладом по проступающим сквозь ткань форменки ребрам, а потом с разворота всадил штык в уцелевший глаз мертвого моряка.
Раз, и голова зомби, сорванная с лишенной мышц шеи, поскакала по изрытому бетону. Но враг не унимался. Остро отточенный тесак вонзился лейтенанту в бок. Лезвие прошло между завязками бронежилета, рассекая резину комбинезона, ткань кителя, кожу, ребра. Боос взвыл, рванулся в сторону и выдернул нож из раны. На мгновение стало легче, но тотчас по всему телу разлился жар, за которым нахлынула дикая боль. Слезы застлали круглые стеклышки противогаза. Не отдавая отчета в том, что делает, Боос сорвал проклятую маску. Грохот боя оглушил его. Молотили по бронированной туше дредноута скорострельные пушки, дергались, как припадочные, зенитки, звонко рассыпались стрелянные гильзы, коротко вякали «М-16», стрекотали «Калаши», утробно выли зомби.
Мертвяков становилось все больше. Лейтенант видел, как они появляются на верхней палубе, вылезая прямо из моря. Похоже, эти ходячие мумии и скелеты умели неплохо плавать, вопреки всем законам гидродинамики. А защитников «Непотопляемого» больше не становилось: хотя оба шлюзовых люка были распахнуты, на помощь антиабордажной команде никто не спешил. Наоборот, Боос заметил, как парочка мертвяков, воровато оглядевшись, нырнула в недра Бетонного Линкора. Боос расстрелял ходячие останки темнокожего и повернулся к «складу провизии», к которому должен был прорваться Хансен сотоварищи.
Никакого «склада» не было. Защитники форта, убитые в рукопашной, вяло шевелились, отыскивая руками опору. Некоторым удалось сесть и даже открыть глаза. Сам Хансен оказался среди них. Шея его была перебита. Хансен пытался приподнять голову непослушными руками. Рядом с ним присел на корточки мертвяк с катушкой скотча наготове.
Старший помощник командира форта Ральф Боос вскинул ствол верной автоматической винтовки и нажал на спуск. «М-16»-я затряслась, задергалась. Очередь кривой струей хлестанула по воскресающим морякам. Пули выбили сержанту Хансену зубы, разворотили переносицу. Мертвяк со скотчем посмотрел на лейтенанта с укоризной. Видимо, за то, что этот неуемный живой прибавил ему, санитару, работы.
Знакомая фигура замаячила перед Боосом. Он опустил автомат.
Рядовой Фелих Ван Страатен без каски и противогаза стоял перед своим командиром и ухмылялся. В уголке его рта покачивалась веточка петрушки. Затылок у рядового отсутствовал, что делало Фелиха похожим на оживший манекен.
– А ведь Кривой был прав, сэр, – хрипло проговорил рядовой. – Мертвые человечины не едят… Только живые… Жаль, не довелось бедолаге в этом убедиться. Порвало гранатой в клочья…
– Разззговоррчики! – прорычал Боос, с трудом сохраняя равновесие. – Как стоите, рядовой!..
Фелих промолчал.
А затем с размаху всадил в горло командира тяжелый десантный штык-нож.

* * *

Битва за Бетонный Линкор завершилась. Из пробоин еще поднимался дым, но пушки молчали. На верхней палубе «Непотопляемого», превращенной нашими снарядами и бомбами в лунный ландшафт, не осталось ни единой живой души. Мои друзья-мертвослужащие заботливо выводили из внутренних отсеков форта новых товарищей. Мне ли не знать, как нелегко поначалу свыкнуться с мыслью, что ты мертв и тебе ничто больше не угрожает. Кроме войны, но с войной мы покончили. И живчикам, которые пока шарахаются от каждого прикосновения мертвяка, еще предстоит осознать это.
С камбуза «Непотопляемого» – свой-то, «уроборосский», мы не уберегли – принесли термосы. К бензиновой и пороховой гари примешался сладкий дух гречневой каши. Я наполнил алюминиевую миску с горкой, подошел к бывшему защитнику форта. Молодому парню разворотили штык-ножом горло. Наш санитар замотал рану скотчем. Свежий мертвец уставился на меня дикими глазами. Я протянул ему миску.
– Поешь, браток, – сказал я. – На пустой желудок какая служба!

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Рецепт от Гробушко, главного кока дредноута «Уроборос»
Суп-пюре гороховый (принят на вооружение Военно-морского флота Мертвечества)
Ингредиенты на 50 литров бульона: 
Один мешок картофеля
Половина мешка моркови
Половина мешка репчатого лука
Ведро гороха
Зелень и чеснок по вкусу.

Ведро гороха залить водой и оставить на ночь. В котел налить 50 литров воды или бульона, высыпать горох и варить до готовности. Картошку очистить, нарезать небольшими кубиками. Лук и морковь очистить, лук мелко нарезать, морковь натереть на крупной терке. Картофель, лук и морковь выложить к гороху, варить до готовности овощей. Полученный суп измельчить при помощи команды матросов с блендерами, посолить и поперчить по вкусу. Добавить в суп измельченную зелень и чеснок, довести его до кипения и сразу же выключить.
НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Мария Гинзбург
Закрыто на профилактику

Your huddled masses yearning to breathe free,
The wretched refuse of your teeming shore.
Send these, the homeless, tempest-tossed to me,
I’m waiting here with my sparkling saw!

Emma Lazarus «The New Colossus»

А мне отдайте из глубин бездонных
Своих изгоев, люд забитый свой,
Пошлите мне отверженных, бездомных,
Я жду с моей блистающей пилой!
Эмма Лазарус, «Новый Колосс», исходный вариант сонета, отвергнутый редакцией
Обычно они работали поодиночке и объединялись только для каких-то крупных дел. Последний раз все трое собирались вместе в Париже около двухсот лет назад. Тогда они повеселились на славу! Фрида до сих пор с удовольствием и ностальгией вспоминала те денечки. Сейчас они собрались вместе, чтобы покинуть Америку, – они сделали здесь все, что могли, и оставаться дальше было не только бессмысленно, но и опасно. Фрида первой поняла, что пора уходить, и написала Аквалитасу. Вот уже неделю Фрида и Аквалитас жили в крохотной квартирке в одном из небоскребов Манхэттена. Они продолжали помогать людям, как всегда даря последние россыпи искр перед наступающим мраком. Во-вторых, они ожидали Каина, который задержался на юге. Но два дня назад наконец приехал и он. Завтра самолет должен был унести троих во Францию.
Свой последний день в Америке они посвятили смазке, чистке и подготовке оружия к консервации. Сначала Каин и Фрида помогли Аквалитасу – Фрида прочистила механизм впрыска, а Каин как следует наточил лезвия. Разумеется, каждый из них по мере возможности ухаживал за своим оружием и сам, но это было все равно что собственноручная завивка на бигуди, на которых приходится спать ночью, по сравнению с химической завивкой в парикмахерской. Долго, неудобно, и гораздо менее качественно.
Теперь Аквалитас расположился на кресле и читал книгу, которую нашел в нем. Каин же чистил пилу Фриды. Щеткой из волоса единорога, плотной и мягкой, он ловко вычищал застрявшие между зубьями пилы Фриды обломки костей, иллюзий, сгустков крови, надежд и раскрошенных стереотипов. Фрида лежала, откинув голову на высокую ручку дивана и полузакрыв глаза.
– Ну и зубья ты отрастила, сестренка, – заметил Каин шутливо.
Фрида промолчала. Каин продолжил свое занятие.
«Она любит тебя, ну, знаешь, она любит », прочел Аквалитас. – «Она – любое: количество человек во всем пространстве и времени, разных цветов, размеров, возрастов, формы, срока до смерти, но она любит. А «вы» это все. И она сама ».
Аквалитас, чувствуя нарастающее беспокойство, которое он не мог сдержать, открыл первую страницу книги. Там красовалась дарственная надпись от автора, очень интимного свойства.
– Безумные феминистки! – влетел в раскрытое окно чей-то визгливый голос. – Дай им волю, они всех мужиков кастрируют! Последние дни наступают!
Каин поморщился.
– Они рехнулись! – ответили в тон из второго окна (комната была угловой). – Ниггеры – это звери, они как собаки, им дай только палец, они оттяпают всю руку! Их нужно держать в ежовых рукавицах! Не успеете оглянуться, как они будут напропалую насиловать, грабить и убивать! Это же просто конец света!
Лицо Каина окаменело. Аквалитас отложил книгу, встал и закрыл окно – сначала одно, потом другое.
– И почему, когда мы все трое приходим, им всегда кажется, что наступил конец света? – пробормотал Каин.
Фрида нежно улыбнулась:
– Некоторым проще умереть, чем измениться, вот почему.
– Так пусть они умрут, некоторые эти, – ответил Каин рассеянно.
– Не-не-не, ты что? Должны умереть не только они, а все , – возразил Аквалитас, не отрываясь от книги.
Комнату стал медленно наполнять аромат бульона, который не чувствовался при открытом окне. Закончив общую профилактику, трое собирались пообедать. Щетка стукнулась о голову Фриды, взъерошив короткие волосы. Каин только теперь заметил, что Фрида потихоньку втягивала лепестки пилы внутрь головы. Он засмеялся:
– Прекрати. Я так не смогу их как следует почистить.
Фрида засопела.
– Ну извини меня, – сказал он.
Каин едва успел отдернуть руку. Фрида выпустила пилу наружу на полную длину. Раздался легкий пронзительный звон, напоминающий звук колоколов в тумане, какой, бывает, слышат в самом сердце океана сбившиеся с курса моряки. Текучее полотно пилы было сделано из света истины. Его заставила загустеть смесь крови аллигатора-альбиноса и абсолютного знания, но полотно по-прежнему оставалось очень гибким. Однако иногда, когда Фрида этого хотела, нематериальный цветок в ее голове становился вполне реальным стальным диском, зубья которого вполне могли отхватить руку.
Каин убрал щетку в сумку, стоящую у его ног, достал пассатижи. Зубья пилы Фриды предстояло развести.
– Держись крепче, – предупредил он.
Фрида взялась за длинную круглую ручку, специально для этих целей установленную в основании дивана. Каин зажал пассатижами один из зубьев и аккуратно отогнул его. Эта процедура требовала не столько силы, сколько ловкости, но Каин уже обладал большим опытом по этой части. Каин взялся за следующий зуб. Попутно он рассеянно и с досадой размышлял о двух банках зеленого горошка, которые лежали в сумке между точильным бруском и банкой смазки.
Все необходимое для ухода за оружием он купил в супермаркете сегодня утром. С одной стороны, Каин одобрял идею супермаркетов. Необходимость каждый раз рыскать по городу в поисках лавчонки, которую всегда содержали какие-то подозрительные типы, очень утомляла его. Нужные вещи и инструменты всегда валялись в этих заведениях где-то между приворотным зельем и сушеными ушами эльфов, и приходилось долго их искать. К тому же, в этих лавочках всегда воняло. Теперь смазка для некромеханического оружия скромно стояла на одном стеллаже с машинным маслом от ведущих производителей, что значительно убыстряло процесс. Но в супермаркетах можно было столкнуться со злом гораздо большим, чем просроченное приворотное зелье (оно, как известно, вызывает неостановимое сексуальное желание, что по-своему тоже утомительно). А именно – можно было нарваться на распродажу. Каин сам не заметил, как бодрая девушка на кассе всучила ему две банки горошка по цене одной, хотя ему не была нужна ни одна и ни за какую цену.
Каин поморщился. Он не любил зеленый горошек.
«Она – сама свобода, и она освобождает, потому что освободить человека можно только из любви к нему…» 
Аквалитас больше не мог читать. Он положил книгу на столик рядом и теперь смотрел в окно – в то, за которым кричали о неграх. Из него открывался отличный вид на статую Свободы.
– Красивая скульптура, – сказал он.
– Ну так и натурщица тоже ничего, – скромно ответила Фрида.
Аквалитас улыбнулся:
– У него был талант, этого, как его…
– Фредерик его звали, – сказала Фрида.
– Да, Фредерик, – кивнул Аквалитас, обрадованный разговорчивостью сестры.
Они обычно не спрашивали друг друга о личных делах, но это не означало, что Аквалитаса не волновал этот вопрос. Он осознавал, что его это не касается; любви он тоже не понимал, в отличие от Каина, который знал братскую любовь; но Аквалитас был самым старшим из всей троицы и никак не мог избавиться от позывов заботы. А после того, что однажды произошло с Каином из-за любви, Аквалитас испытывал еще и страх, когда речь заходила о таких вещах. Каин все же был более прочным.
– Даже удивительно, почему Фредерик не стал одним из нас, – осторожно продолжал Аквалитас. – Я хочу сказать, у него были такие руки… Он многое мог бы слепить. И после того, как ты прочистила ему мозги…
– Я не прочищала, – лениво ответила Фрида. – Ему не надо было. Он все видел и так. Вот что меня всегда удивляло в людях, – добавила она, поморщившись. – Ты заливаешь им в мозг свой эликсир, Каин выбивает дерьмо из их голов, я измельчаю и вытряхиваю… И вот, чистишь, чистишь, чистишь, и кажется, что человек уже все понял и теперь может пользоваться своим мозгом… А через полгода опять полна черепушка дерьма!
– Это потому, что они не умеют калибровать фильтры информации, – ответил Аквалитас. – И не хотят учиться.
Он хотел плавно перейти к другому не менее одаренному человеку, умевшему сплетать из слов гротескные миражи и подписавшемуся на книге как «Томми». Но Каин не дал ему этого сделать. Каин хмыкнул, покосился через окно на статую и спросил:
– А что видят люди у нее на голове, я забываю все время?
– Корону, – с отвращением произнесла Фрида.
– Ну да, ну да, – сообразил он. – Что они еще могут увидеть. Вставай, сестренка, – добавил он, убирая пассатижи. – Точить будем.
Фрида поднялась с дивана. Каин тоже встал со стула у изголовья сестры, где сидел. Он поднял руки с зажатым в них точильным бруском чуть выше своего лица и крепко зажмурился. Точило отлили из ножных кандалов Таманго, и отлетающие во все стороны крошки квинтэссенции рабства могли здорово повредить глаза Каину, если бы попали в них. Фрида приблизила пилу к бруску и запустила ее. Раздался негромкий свист, с бруска посыпались искры. Когда Фрида решила, что зубья стали достаточно острыми, она выключила пилу и отступила на шаг. Каин постоял еще немного с закрытыми глазами, чтобы удостовериться, что действительно все, а затем открыл глаза и убрал брусок. Фрида снова устроилась на диване, положив голову на высокий подлокотник. Теперь пилу оставалось только смазать – и можно было убирать надолго. Каин поддел ножом плотную крышку банки, зачерпнул узким концом лезвия густую черную смесь. Фрида принюхалась.
– На сале адских червей? – спросила она с тихим восторгом. – Мое любимое! После него ход такой мягкий…
– Я знаю, – улыбнулся Каин. – Но тут еще слезы ангела и пережившая себя месть. Я не очень одобряю все эти парфюмированные добавки. Как по мне, так ничего лучше старого доброго дегтя из грешных душ нету – и жирный, и густой. Но другой не было. Все остальные были синтетические, ну знаешь, из душ попсовых певцов пополам с выжимкой из производственных романов, а это такое дерьмо, что только от большого горя, и…
– Тоже пойдет, – бодро откликнулась Фрида. – Давай.
Каин принялся растирать смазку по поверхности лепестков, в совокупности складывавшихся в полотно пилы.
– Сейчас закончим, – сказала Фрида, – и я тебе молот отполирую. Только схожу сначала, луковицу в бульон брошу, ладно? А потом мы его с сыром, с гренками…
Каин снова вспомнил про две банки зеленого горошка и подумал, что наилучшим ответом демону потребления будет спустить их в мусоропровод на лестничной площадке.
– Я совсем забыл, я же вчера вина купил, – сказал Аквалитас.
– Отлично! – обрадовалась Фрида.
Фрида втянула смазанную пилу в голову и села на диване, собираясь уйти в кухню. Аквалитас поднялся со своего места:
– Да занимайтесь уже. Просто почистить луковицу и бросить ее в бульон?
– Ну, если лук еще отпассеровать, это вообще здорово будет, – сказала Фрида. – Но если ты ее и так просто бросишь, тоже ничего.
Аквалитас скрылся в кухне.
– Давай свое достоинство, – сказала Фрида брату.
Каин обтер правую кисть, встряхнул, разминая ее, а затем сжал в кулак. Несколько мгновений ничего не происходило. Оружие Фриды всегда было под рукой, хотя лепестки пилы тоже надо было выдвигать из головы, но ей для этого было необходимо только желание. Оружие Каина не всегда подчинялось ему. Иногда молот действовал самостоятельно, а иногда вообще не считал нужным появляться.
– Я так люблю смотреть, как ты это делаешь, – томно произнесла Фрида.
Грани между пальцами начали стираться. Кулак заметно увеличился в размерах, стал более темным. И вот уже правое запястье Каина вместо кисти заканчивается не кистью, а огромным, угловатым каменным молотом. Фрида достала из комода тряпку в пятнах масла. Каин подстелил ее себе на колени. Фрида взялась за точильный брусок. По центру его после заточки пилы проходила свежая глубокая выбоина, но его еще вполне можно было использовать для того, чтобы отшлифовать молот. А тот явно нуждался в этом: гранит покрывали сколы, пересекали трещины и царапины. Фрида знала все выбоины и трещины на молоте как свои пять пальцев и видела, что появилось несколько новых.
– Весело было там, на юге, – сказала она и провела точильным бруском по шершавой поверхности. – Ты работаешь на износ.
– Я просто более хрупкий, чем ты, – ответил он.
– Я помню, ты рассказывал, – кивнула Фрида. – Тогда еще не додумались до сплавов.
– До сплавов, – повторил Каин. – Ну, и так можно сказать… Твоя пила гибче. У тебя зубцы отскакивают просто. Ты не так сильно разрушаешься, когда врезаешься во что-нибудь слишком твердое.
– Например, в мозги штабного генерала, – заметила Фрида.
– Ты еще не видела, что в головах у ку-клус-клановцев творится, – доверительно ответил Каин.

* * *

Лифт в этом притоне, разумеется, не работал. Ти-Джей Томпсон бесшумно поднимался по узкой лестнице. Надо было добраться всего лишь до шестнадцатого этажа, но уже после четвертого лестница начала казаться Ти-Джею бесконечной. Он шел, и шел, и шел, а мимо мелькали обшарпанные стены, расписанные непристойными граффити, и облезлые двери без табличек. Ти-Джей чувствовал себя рыцарем, блуждающим в пустыне в поисках святого Грааля. Он прямо видел в своих руках сверкающее копье. Его дух был готов и не к таким испытаниям, а вот тело, как выяснилось, – нет. Ти-Джей остановился передохнуть на площадке двенадцатого этажа. Копья у него не было, было кое-что получше. Второе отличие от пилигрима заключалось в том, что Ти-Джей точно знал, куда ему надо идти.
Черномазая тварь проявила стойкость, удивительную для своей расы, прежде чем Томпсон узнал этот адрес. Но теперь он собирался воспользоваться своим знанием – прежде чем полиция обнаружит тело ниггера. Они, конечно, пойдут по следу не торопясь… но они все равно пойдут.
На двери, как и обещал ниггер, висела табличка «Фрида М. &amp; Со ». Она сообщала часы работы этого вертепа – с трех часов дня до полуночи. Из-за двери пахло куриным бульоном. Чуть ниже вывески находился листок бумаги, на котором кто-то написал крупными, твердыми буквами: «Закрыто на профилактику ». Ти-Джей оскалился. «Знаем мы эту профилактику», – подумал он. Обитатели квартиры сейчас, судя по всему, гуляли по небесам с алмазами, и это было очень хорошо. Ти-Джей сжал в кармане пистолет. Он поколебался, стоит ли нажимать кнопку звонка, и неуверенно толкнул дверь. Она бесшумно открылась. Бог был на стороне Ти-Джея. Впрочем, он всегда об этом знал.
В сумрачной прихожей Ти-Джей налетел на вешалку и с грохотом повалил ее.
– Аквалитас, как тебе не стыдно пить без нас, – сказал певучий женский голос где-то слева.
Ти-Джей пошел на голос и оказался в просторной угловой комнате. Одно из окон, как помнил Ти-Джей, выходило на Гайд-парк. Во второе заглядывала Свобода со своим дурацким факелом. На диване сидела девушка в мягком домашнем платье. Плетенный из бересты обруч прижимал ее короткие волосы. Перед девушкой, держа ее за руку, сидел тот, кого и искал Ти-Джей. Это был крепкий парень в черной кожаной куртке, кудрявый и оттого похожий на молодого бычка – из тех, кого сжигали на своих жертвенниках язычники во славу ложных богов. Ти-Джей невольно посмотрел по сторонам. Черный берет с изображением белой пантеры, без которого обстановка казалась незавершенной, лежал на столике, рядом с книгой. Ее название «Выкрикивается лот 49 » было столь же бессмысленно, сколь и словосочетание «белая пантера».
– У нас закрыто. Профилактика. Вы видели табличку на двери? – осведомился парень.
– Заткнись, щенок, – ответил Ти-Джей и вытащил пистолет.
Парень заткнулся.
– Предатель собственной расы! – воскликнул Ти-Джей с невыразимой мукой в голосе. – Как ты мог? Нет, ну как? Снюхаться с этими черномазыми тварями, с этими…
Он схватил берет со столика и помахал им в воздухе.
– Белые пантеры! – воскликнул Ти-Джей саркастически. – Не бывает белых пантер, понимаешь? Ты хуже Каина! Он убил своего брата, а ты нас предал!
– Я и есть Каин, – ответил парень. – А все люди – братья.
– И сестры, – машинально добавила девушка.
– И сестры, – миролюбиво согласился он.
– А, так ты недотраханная лесбофеминистка! – сообразил Ти-Джей. – Ну конечно, все мрази собираются вместе. Вы рушите устои; вы делаете людей несчастными; вы… Но я положу этому конец! Я очищу землю от скверны! – выкрикнул он.
И выпалил из пистолета. Два раза. Самым удивительным было то, что он попал. Пистолет водило в его руках по замысловатой дуге, и Ти-Джей с тем успехом мог влепить эту пару пуль в окаменевшую Свободу. Каина чуть не сбросило со стула, когда пули вошли в него. Но Фрида удержала его.
– Блять, – сказал он, поднося руку к груди.
В этот момент что-то холодное и твердое коснулось затылка Ти-Джея там, где некогда у всех позвоночных тварей находился третий глаз. Неизвестное нечто нежно прижалось к коже. Ти-Джей дернулся было. И с ужасом понял, что тело не повинуется ему.
– Двери все-таки надо за собой закрывать, тут такой район… – озабоченно произнес глуховатый голос за спиной Ти-Джея.
Каин сплюнул розовым в испачканную тряпку, что лежала у него на коленях.
– У меня сумки были, – ответил он.
– Это я забыла закрыть, – сказала Фрида.
Ти-Джей переводил непонимающий взгляд с одного на другого. Каин отнял ладонь от груди и с отвращением заглянул в нее. Удивленно присвистнул.
– Пятидесятый калибр, – сказал он. – Ты на слона, что ли, собрался, дядя?
Ти-Джей не ответил, потому что в его затылок в этот момент воткнулись два раскаленных штыря. Изо рта потекла слюна. В окно заглянуло солнце. Обруч на голове девушки ослепительно засиял. Он был сплетен не из бересты или шнура, как подумал сначала Ти-Джей. Обруч был стальным, с грубой геометрической насечкой, и в линиях насечки безжалостно полыхало солнце.
– Я пойду гренки сделаю, – сказала девушка, поднимаясь с дивана. – Развлекайтесь.
Голова Ти-Джея разорвалась пополам. Мир стал безграничным; и все это бесконечное пространство было туго заполнено болью. Она пульсировала черным и красным, она душила и выдирала кишки. Ти-Джей увидел перед собой переплет оконной рамы и статую Свободы за ним. Томпсон осознал, что конец света, о котором так много говорили в последнее время, – совсем не метафора. И что для него лично он уже наступил. Его душа его покидала, этот мир. Ти-Джей испытал большое облегчение, потому что это означало прекращение боли.
Но он ошибся.
Хиппи в расшитой ромашками замшевой жилетке склонился над ним – длинные светлые волосы упали на лицо Ти-Джея – и мягко спросил:
– Что у нее на голове?
Видимо, это он зашел со спины к незваному гостю. Несмотря на исхудавшее от наркотиков тело и совершенно беззлобный вид, этот парень, как оказалось, знал толк в боли – и щедро делился своим знанием с другими, хотя они совсем не просили его об этом.
– Корона, – пробормотал Ти-Джей.
– Трудный случай, – вздохнул Каин. – Дай-ка я попробую…
«Не надо!», хотел крикнуть Ти-Джей, но не успел.
Впрочем, даже если бы и успел, вряд ли бы это что-то изменило.
В следующий миг Ти-Джей брызнул во все стороны. Но, едва он по капле сползся обратно, слепил себя, трепеща, новый удар обрушился на него. И снова рывком растянулись и лопнули все сухожилия, все мышцы, все кости, все связи в мозгу… Он думал, что не сможет больше собраться обратно. Но ему это удалось. Он снова увидел зеленый огромный силуэт за стеклом и застонал.
– Что у нее на голове? – спросил Каин.
Он морщился и потирал правую руку. Кровь с разбитого кулака сочилась между пальцев.
– Корона! – в черном отчаянии выкрикнул Ти-Джей. – Ворона! Что хотите!
– Слушай, может, у него нет мозгов? – спросил хиппи. – Такое часто встречается.
Каин отрицательно покачал головой:
– Нет, тогда звук удара был бы другой. Более звонкий такой. Есть у него мозги. Но они капитально засраны.

* * *

Фрида нарезала сыр и хлеб. Пока гренки подрумянивались на сковородке, вполне можно было закончить профилактику пилы, так грубо прерванную незваным гостем. Этот этап всегда нравился Фриде больше всего. Надо было полностью втянуть пилу и прокрутить ее на холостом ходу. Масло, которое щедрой рукой нанес Каин, благодаря этому равномерно распределилось бы между лепестками и смазало крутящий механизм. Фрида сидела, прислушивалась к ровному гудению пилы и испытывала ни с чем не сравнимое чувство тепла и покоя, пока слезы ангела медленно растекались по осевому стержню.
Однако Каин и Аквалитас что-то задерживались. Фрида выключила газ и вернулась в комнату. Аквалитас крепко держал под мышки обмякшего гостя. Каин, склонившись над ним, что-то напряженно рассматривал.
– Тут нужна твоя помощь, – сказал Каин сестре.
Она поморщилась и проворчала:
– Почистили – и сразу пачкать, конечно.
Фрида подошла к гостю, примерилась.
– Плесни чуток своего эликсира, – обратилась она к Аквалитасу. – Чтобы ход был полегче, там ведь тем более что-то непонятное…
Аквалитас воткнул два пальца в нос мужчины. Чуть прищурился, прислушиваясь к своим ощущениям. Эликсир медленно стекал через полые трубки в пальцах прямо в мозг гостя. Когда Аквалитас решил, что уже хватит, он вынул пальцы из носа незнакомца, ухватил его за подмышки и рывком поднял вверх.
– Я люблю тебя, – нежно сказала Фрида.
– Не надо, – прохрипел тот.
Фрида склонилась к лицу Ти-Джея. С легким щелчком развернулись лепестки пилы. Нежно блеснул прозрачный диск. Зубья вошли в голову гостя. Он закричал. Фрида наклонилась ближе.
Каин отвернулся – он это видел уже много раз. Сейчас из ушей незнакомца должна были посыпаться труха запрещенных желаний, искореженные гештальты, осколки иллюзий и плоские тупые льдинки стереотипов. Рассеянно потирая руку, Каин смотрел в окно и гадал, что же такое в мозгах у этого парня. Из-за этого Каин не сразу услышал, как звук пилы изменился. Он стал более низким, надсадным и густым. Раздался удар, закричала Фрида. Каин обернулся.
Аквалитас лежал у стены. Взбешенная Фрида металась по комнате, как летучая мышь. Гость застрял на ее оружии, как незадачливый охотник в рогах оленя. Когда пилу заклинило, Фрида сделала ее стальной – от этого и изменился звук. Но, вместо того чтобы разрубить кости, пила застряла окончательно, хотя рывками еще прокручивалась. Тело незнакомца мелко тряслось в ритме работы пилы. Кровь веером разлеталась во все стороны. Фрида выла, заглушая собственную пилу, но никак не могла стряхнуть человека. Каин увидел, что она начала поднимать руки. Фрида, несомненно, оторвала бы тело от себя – но наверняка вместе с куском собственной пилы. Каин бросился к Фриде. Прижал голову к ее плечу, чтобы ему самому не размолотило голову, обнял сестру и прижал ей руки к бокам.
– Ты себя сломаешь! – закричал Каин. – Останови пилу! Мы поможем тебе!
Кричать в плечо сестре, как тут же сообразил он, было мало толку. Ткань платья заглушала его голос. Но Фрида услышала его. Пила взвизгнула еще раз и замолкла.
– Аквалитас, посмотри, что там, – сказал Каин, прижимая дрожащую Фриду к себе.
Аквалитас с трудом поднялся. Из разбитого носа текла кровь. Он не смог удержать и незнакомца, и Фриду сразу, когда она обезумела от страха и ярости. Аквалитаса сильно приложило об стену. Аквалитас обошел брата и сестру и склонился над бесчувственным телом. Осторожно потрогал край пилы, покачал головой.
– Завязло, – лаконично сказал он. – Подожди минуточку…
Он ухватился за край вскрытой черепной коробки, запустил под нее свои длинные тонкие пальцы.
– Некоторые могут увидеть свет свободы только один раз, – печально сказал Аквалитас.
Он с силой дернул на себя. Кость хрустнула. Крышка черепа оказалась в его руках. Для Ти-Джея Томпсона наступил не метафорический, а самый настоящий конец света. И это был очень личный и очень выстраданный конец света. Фрида тут же резко, как освобожденная пружина, выпрямилась. Они с Каином упали назад. Пила воткнулась в пол чуть правее уха Каина. Хрустнули доски. Фрида дернула головой, вырывая пилу из пола. Слезла с брата и, не говоря ни слова, ушла в кладовку. Каин, кряхтя, сел. Некоторое время он задумчиво смотрел на звездчатую дыру в полу и прикидывал, удастся ли прикрыть ее ковром. Аквалитас ковырялся в трупе.
– Да оставь ты его уже! – сказал Каин раздраженно.
Аквалитас всегда одинаково ловко управлялся как левой, так и правой рукой. Одним синхронным движением обеих рук он извлек бумажник из кармана гостя и мозг из его черепа. Кинул бумажник брату.
– Посмотри, кто к нам пожаловал, – сказал он, внимательно разглядывая сочащийся бурым мозг.
Каин открыл бумажник, заглянул в отделение для визитных карточек.
– «Ти-Джей Томпсон, помощник сенатора Маккарти», – прочел он вслух.
– А, вот в чем дело, – сказал Аквалитас.
– И в чем же? – мрачно спросил Каин.
Аквалитас приподнял мозг на руке. Эликсир Аквалитаса местами сделал его беловатую оболочку совсем прозрачной; там, где мозга касался молот Каина, виднелись глубокие вмятины. Пила Фриды оставила глубокие разрезы. Благодаря этому всему была отлично видна личинка пожирателя душ, вольготно расположившаяся в глубине мозга.
– Да он почти окуклился уже! – воскликнул Каин. – Охренеть можно!
В комнату вернулась Фрида. Она остановилась рядом с Каином. Тот, не вставая, обнял ее ноги. Судя по тому, что Фриде удалось свернуть пилу в привычный обруч, серьезных поломок удалось избежать.
– Как оно? – спросил Каин тихо.
– У меня там было еще немножко гнева на соляной кислоте, – ответила Фрида. – Вроде, все отчистила.
Каин улыбнулся. Фрида потрепала его по голове:
– Если бы ты мне все не наточил сейчас, пила бы, может, и сломалась сразу.
– Обращайся.
– Где же он подцепил эдакую пакость? – задумчиво произнесла Фрида, разглядывая мозг в руке Аквалитаса. – Масоны и те вон у Аквалитаса эликсир берут, спринцеваться после оргий…
– Так он же помощник сенатора. А у них в Сенате такой гадюшник, там еще и не такую дрянь подцепить можно, – доверительно сообщил Аквалитас. – В слизи все по колено… Я как-то зашел, там адские черви прям по стенам ползают. Ничего не боятся уже. Сытые, ленивые такие.
– Такие орешки нам не по зубам, – вздохнула Фрида. – Блин, кто бы знал! Пожиратели душ, они же пока не вылупятся, от людей и не отличишь…
Она нервно провела рукой по краю сложенной и втянутой в голову пилы.
– А я ел, – сказал Каин. – Если прожарить хорошенько, так и ничего. Это у взрослых пожирателей душ мясо вонючее, а личинки – они еще сладкие.
– Жареное вредно, – взвешивая мозг на руке, строго ответил Аквалитас. – Но мозги, фаршированные демоном, это интересно. Если как следует проварить в бульоне, да с вином, да с горошком…
– Нету у меня горошка, – мрачно сказала Фрида.
– Я принес, – радостно сказал Каин. – Две банки.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Мозги с зеленым горошком
мозги – 800 г
зеленый горошек – 500 г
сливочное масло – 80 г
лук репчатый – 1 шт.
белое сухое вино
очищенные помидоры или томатный соус – 250 г
мясной бульон
соль по вкусу

Мозги обвалять в муке. Добавить мелко нарезанный лук. Вместе обжарить в сливочном масле или маргарине до золотистого оттенка. Посолить, добавить вина, оставить на огне до его испарения. Добавить томатный соус, мясной бульон и зеленый горошек. Закрыть крышкой, тушить на слабом огне 45 минут. Если соус слишком концентрированный, добавить горячей воды.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Александр Бачило
Пятно

Что это там, под деревьями? Словно кто-то перебегает от ствола к стволу. Или это ветер гоняет тени? Нет ветра. Тяжелые от снега сосновые лапы нависают над тропой…
Вот, опять! Да что там такое?!
Спокойно. Собака какая-нибудь роется в сугробе. И пусть себе роется. А я иду по тропинке. И впереди уже проступают огни. Там – улица, толпа народу, машины, витрины, море света…
Только бы выбраться к свету!
Надо было идти в обход, вдоль дороги. Черт меня дернул соваться в этот лес с его тенями!
Оно всегда нападает из тени.
Из самого темного угла.
Странно, а ведь там совсем не было темных углов. Был белый песок, на который больно смотреть. Он слепил так, как никогда не ослепит этот снег под холодным желтеньким нашим солнцем. Там было другое солнце – пепельно-белое, больное, поливающее голую землю жаром прямо из зенита. И только одна узкая изломанная щель у подножья стены ухитрилась сохранить полоску тени – такую же узкую и изломанную.
Оттуда Оно и выползло. И убило Фаину.
Зря я об этом сейчас. Дело прошлое, и ничего уже не исправить. Мало ли кого Оно убило с тех пор? Просто Фаина была первой, потому и запомнилась. Собственно, я помню только свой испуг, оглушительный, долго не проходивший ужас. Никакой картинки в памяти не осталось. Потому что выглядит это всегда одинаково…
Нет, что-то там все-таки есть, за сугробами. И это не собака. Не стоит себя обманывать. Оно снова появилось, Оно упорно следует за мной и высматривает себе добычу.
Нашу добычу.
Потому что убивает Оно только в моем присутствии, только у меня на глазах. Словно пытается сделать мне приятное.
Но я не хочу! Не желаю, чтобы из-за меня кто-то умирал! Уехать! Срочно убраться куда-нибудь к черту на кулички, чтобы не видеть ни одного человека. Чтобы этой сволочи некого было убивать!
Хотя это ужасно красиво…

* * *

Альберт Витальевич Щедринский дернул за черный шарик. Бачок всхлипнул и залился весенним журчанием в невыносимом мажоре. Альберт Витальевич торопливо, пока не кончились завывания воды, разворачивал хрустящий целлофан. Руки дрожали.
– Нашел во что фасовать! – шептали губы в унисон с посвистом затихающего бачка.
Целлофан раскрылся, но порошок, расползшийся по мятым складкам, был по-прежнему недоступен.
– Чтоб у тебя руки-ноги отсохли! – обиженно хныкал Щедринский, дрожа от нетерпения и страха.
Ему казалось, что невесомый лист вдруг вспорхнет с ладони и улетит, втянутый в ненасытную ноздрю унитаза. Левая рука прокралась во внутренний карман серебристого концертного блейзера и вытянула зеркальце. Некоторое время Альберт Витальевич бессильно смотрел на трепещущий лист целлофана и зеркальце, в котором мелькали огненные зигзаги. Лампочка никак не хотела замереть под потолком и отразиться в зеркальце как следует.
– Нет, не могу, – простонал Щедринский, – просыплю!
Он медленно, боясь вздохнуть, повернулся и с тоской посмотрел на шпингалет. В одной руке зеркальце, в другой – драгоценный лепесток целлофана. А чем же дверь открывать? Альберт Витальевич попытался сдвинуть шпингалет углом зеркальца. Дверь кабинки неожиданно распахнулась, едва не смахнув порывом ветра весь порошок. Зеркальце грянулось о кафельный пол и отразило вместо одной лампочки целый десяток. Щедринский сунул порезанный палец в рот.
– Руки! Руки беречь! – неразборчиво крикнул он неизвестно кому.
Туалет был пуст.
– Наверняка ведь какая-нибудь сволочь припрется… – слабо простонал Альберт Витальевич.
Но другого выхода у него не было. Другого зеркальца – тоже. Мелкими инвалидными шажками, с дрожащим клочком целлофана в протянутой руке он двинулся к стоявшему в углу столику. Столик был не очень чистый, но лакированный, чем и привлек Щедринского. Выбрав местечко почище, он ссыпал порошок на столешницу, вынул из кармашка визитную карточку и принялся формировать дорожку.
– И визитка-то ломаная, – бормотал он раздраженно, но, закончив работу, снова сунул карточку в кармашек.
Визитка была последняя.
Альберт Витальевич придирчиво осмотрел две ровненьких параллельных полоски порошка абсолютно одинаковой длины и достал кошелек. Нюхать кокаин положено через свернутую в трубочку стодолларовую купюру. Это любой ребенок знает, во всех книгах про это пишут и по телевизору каждый день показывают. Но стодолларовых купюр у Щедринского давно уже не было. Пришлось сворачивать отечественный, довольно засаленный червонец, напоминающий доллары только цветом, да и то отдаленно.
В коридоре простучали шаги.
– Да где ведущий-то?! – в серебряном девичьем голосе слышались нотки истерики.
Альберт Витальевич торопливо вставил свернутый червонец в нос и склонился над столиком…

В полутемной и чрезвычайно захламленной студии, больше похожей на склад такелажного оборудования, был, однако, один уголок, ярко сияющий свежими красками. Здесь, у фанерной перегородки, оклеенной обоями под кафель, расположился нарядный кухонный гарнитур, плита без единого пятнышка, полки с чистой посудой, сверкающие кастрюли и прочие декорации телевизионной программы «Кушать подано». Съемочная группа, держась в тени, сосредоточенно смотрела на большой, тщательно освещенный стол, где в обрамлении листьев салата, петрушки и базилика возлежали свеженарезанные колбасы. На границе света и тьмы взбешённой львицей металась высокая, но отцветающая Алла Леонидовна – режиссер программы.
– Ну что ты стоишь?! – грызла она ни в чем не повинную ассистентку. – На мобильник ему звони! У нас полтора часа на съемку осталось!
– Да звонила я! – чуть не плача, отбивалась пухленькая Леночка. – Отключен у него мобильник! Две недели, как отключен за неуплату!
– Чтобы я еще раз связалась с этими бывшими звездами… – медленно закипала Алла Леонидовна, – с этой бездарью, пьянью подзаборной! Ни готовить, ни разговаривать толком не умеет, а строит из себя второго Макаревича! Кулинар! На букву «Х»…
Тут представление артиста закончилось, поскольку Альберт Щедринский сам вбежал в студию, энергично потирая руки.
– Время, время, дорогие мои! – Он подскочил к столу, схватил нож, луковицу и улыбнулся в камеру. – Почему стоим?
– Ведущего ждем, – холодно отозвалась Алла Леонидовна.
– Я давно в кадре! – Альберт Витальевич высокомерно поднял бровь. – Давайте мотор!
– У вас пудра комками, – заметила ассистентка Леночка.
– Где?! – Щедринский полез было в карман за зеркальцем, но вспомнил, что зеркальца нет.
– Вокруг носа, где. – Леночка нехотя укусила бутерброд со спонсорской колбасой.
– Пардон! – Щедринский быстро утерся рукавом. – Ну все, я готов!
– А фартук вы не будете надевать? – осведомилась Алла Леонидовна совсем уже ледяным тоном.
– А, черт! Забыл! – Альберт Витальевич схватил со стула фартук с вышитой на груди надписью «Кушать подано» и принялся торопливо завязывать. – Мало того, что я должен сам гримироваться, – обиженно бормотал он, – так еще и это! Костюмер где?!
– Костюмера не дали. – Алла Леонидовна говорила с убийственным спокойствием. – Наша программа внеплановая… Кстати, через час мы должны освободить студию.
– Успеем! – отмахнулся ведущий, прилаживая на голове поварской колпак. – Картошку почистили?
– Это вы у съемочной группы спрашиваете?
– Нет, у Господа Бога! – взорвался артист. – Почему я сам должен заниматься реквизитом?!
– Потому что реквизитора вам тоже не дали! И вообще сказали, что программа идет последнюю неделю.
Щедринский выронил нож.
– Кто сказал?
Алла Леонидовна равнодушно пожала плечами.
– В координации сказали.
– Что они там знают! – Альберт Витальевич презрительно фыркнул. – Это вообще не их собачье дело! Пока спонсор дает деньги…
– Кстати, сегодня звонили от спонсора, – вставила Алла Леонидовна, и Щедринский понял, что сейчас его снова ударят гораздо ниже пояса. – Прошлая программа не понравилась.
– П-почему?
– Говорят, вы все время заслоняете гостей. А спонсору как раз нужен акцент на простой народ. Спрашивают, где награждение победителей конкурса.
Альберт Витальевич задохнулся от возмущения:
– Это что, моя проблема?! Я им буду рожать победителей? А ассистенты ваши чем будут заниматься? Колбасу жрать?!
Леночка поперхнулась бутербродом.
– Я всем разослала приглашения!
– Ха! Приглашения! Надо было встретиться с каждым! Это ваша обязанность, дорогая, – подавать гостей передачи прямо к столу!
– Ага, щас! – Леночка не собиралась сдаваться. – Они все из области! Где я с ними буду встречаться?!
– Это ваше интимное дело, где встречаться! – грубил Щедринский.
– Мы работать будем сегодня или нет? – устало спросила Алла Леонидовна.
– Это не работа! – взвизгнул Альберт Витальевич. – Это травля актера на площадке! Я не могу один тащить на себе всю программу, да еще отбиваться от идиотских наскоков!
– То есть, вы отказываетесь?
– Да, отказываюсь! – Щедринский тяжело дышал, – …от чего?
– От работы.
– Не дождетесь! Интриганы! Мотор!
– Мотор идет, – равнодушно отозвался оператор.
Лицо Альберта Витальевича исказила приветливая улыбка.
– Здравствуйте, дорогие любители котлет и профессионалы пельменей! – заорал он, глядя в камеру. – Как всегда в это время, с вами программа «Кушать подано» и ее постоянный теле-шеф-повар Альберт Щедринский!!!.. Ага! Потекли слюнки?! И не зря, потому что сегодня мы снова будем готовить самые аппетитные блюда из продукции многочисленных спонсоров нашей по-пу-лярнейшей передачи!..

* * *

Итак, Оно вернулось. И сразу два новых убийства. Совсем как тогда, в Москве. Я-то надеялся, что Его притягивает густонаселенный город. Думал, если уеду в провинцию, то избавлюсь от кошмара. Не тут-то было. Я нужен Ему как свидетель. Оно словно видит моими глазами то, что творит… Нечто бесформенное и бестелесное возникает где-то на самом краю зрения, во всяком случае мне никак не удается точно уловить этот момент. Тень, мирно лежавшая в пыльном углу, вдруг начинает двигаться, набрасывается на человека и заглатывает. Вернее, поедает, как кислота, или пережевывает, как мясорубка. Судя по отчаянным воплям. И по тому, как резко они обрываются… Невозможно рассказать, что я испытываю в эти несколько мгновений. Оно питается моим ужасом, и я чувствую, что ужас доставляет ему еще большее наслаждение, чем кровь и мясо. Но самое страшное, что это Его наслаждение передается и мне…

* * *

Колесников долго брел вдоль решетчатой ограды бывшего зернохранилища, ныне обращенного в съемочный павильон частной телекомпании «Монитор». Судя по состоянию ограды, телекомпания переживала не лучшие времена, во всяком случае с «Парамаунтом» пока не конкурировала. Ограда была ржавая и щербатая, половины прутьев недоставало. Колесникову, несмотря на его официальный статус, очень хотелось пролезть сквозь дыру в заборе и пойти напрямик к зданию. Но он не рискнул. Уж больно высокие сугробы намело на этой голливудской территории. Павильон сиротливо стоял в самом центре огороженного пространства, а по соседству с ним, под снежными увалами, угадывались огрызки свай и кирпичная кладка еще одного корпуса, не достроенного с зерновых времен. Сразу за территорией, принадлежащей телестудии, начинались бескрайние белые поля с мелкими перелесками, где по ночам, поди, еще волки на луну выли. Это была самая окраина города…
Да, забрались артисты, подумал Колесников. Ступая глубокой колеей, проторенной грузовиками, он добрел, наконец, до распахнутых ворот и повернул к зданию. Его удивило, что ко второму, недостроенному корпусу тоже шла тропинка, или, скорее, цепочка следов. Кто-то прошел туда-обратно всего несколько раз. Следы огибали едва заметный в сугробах цоколь постройки и терялись где-то за ним. Довольно странно. Что могло понадобиться человеку в этих руинах Продовольственной Программы? Ладно, это потом. Колесников поднялся на крыльцо павильона, потопал ногами, стряхивая снег, и позвонил в дверь.
К этому времени работа в студии буквально дошла до кипения. На плите пускала густые пары большая цептеровская кастрюля со стеклянной крышкой, оператор с осветителями суетились, готовясь снять крупный план блюда, как только оно доварится, а рядом кипятился и плевался не хуже кастрюли раскаленный до последнего градуса Альберт Щедринский.
– Всё! Больше ждать нельзя! Мы же не успеем снять концовку! Давайте, как будто готово!
– Так оно еще не вкусное, – возразила Леночка, сооружая себе бутерброд из трех сортов колбасы.
– Мне плевать на вкус! – заорал Щедринский. – Мне важен темп, драйв, эмоция!
– Ну тогда пробуйте, – безжалостно сказала Алла Леонидовна, – только жуйте без отвращения! А то вы мне в прошлый раз загубили крупный план голубца!
– Чем это?! – всколыхнулся ведущий.
– Выражением лица! – срифмовала Леночка и прыснула в бутерброд.
– Та-ак. – Альберт Витальевич пошел пятнами, видными даже сквозь грим. – Прекратится когда-нибудь это издевательство?! Я сегодня же расскажу в дирекции, что вы нарочно срываете съемку!
– А я расскажу, что у вас палец порезанный! – не растерялась Леночка. – И вас с программы снимут!
Альберт Витальевич быстро спрятал руку за спину и обвел съемочную группу тяжелым взглядом.
– Избавиться от меня решили?! Ну мы еще посмотрим, кто от кого избавится! Не советую мне дорогу перебегать, – в глазах его засветился безумный огонек, – никому не советую! Как бы потом не пожалеть!
Последние слова Щедринский выкрикнул громко, с театральными раскатами, что в драматических спектаклях обычно предшествует появлению нового действующего лица. И действительно – дверь открылась, и в студию осторожно вступил Колесников.
– «Кушать подано», – произнес он сакраментальную фразу, – это здесь?
Альберт Витальевич досадливо поморщился, как артист, которому мешают репетировать.
– С рецептами – в редакцию!
Колесников покачал головой:
– У меня не рецепт.
– А! – оживился Щедринский, – так вас уже отобрали! Вы – гость?
– Нет, я не гость, – вздохнул вошедший. – Я – участковый.
– Э-э… врач? – не понял Альберт Витальевич.
– Милиционер. Участковый инспектор капитан Колесников. Надо бы поговорить…

В гримерке Щедринский сразу бухнулся на диван, дрожащими пальцами выудил из пачки сигарету и торопливо закурил.
– Ну как вам наша кухня? – спросил он.
– Я, честно говоря, мало в этом понимаю, – признался Колесников, – а вот жена постоянно смотрит. Недавно приготовила карпа в сухарях по вашему рецепту, всем очень понравилось – и мне, и жене, и Тимке.
– У вас сын?
– Нет, две дочери. И кот.
– М-да… Я, собственно, имел в виду нашу телевизионную кухню. Вы, наверное, обратили внимание: шум, ругань… На самом деле у нас чрезвычайно слаженный коллектив. Просто это необходимый элемент творческой атмосферы. Для бодрости, так сказать.
– Да, бывает… – покивал участковый.
– Так что же заставило бдительные органы окунуться в пучину шоу-бизнеса? – Альберт Витальевич старался держаться развязно, хотя на душе у него было скверно. Мало ли, зачем пришел к нему этот добродушный мент, отец двух дочерей и кота?
– Нам нужна ваша помощь, – сказал Колесников.
– Слушаю вас, товарищ… – на этом слове Щедринский споткнулся, но другого не подыскал, – товарищ капитан.
– Тут на днях из области поступила ориентировочка… – участковый раскрыл папку и вынул листок бумаги. – В райцентре Довольное пропала продавщица гастронома, Сорокина Вера Павловна, сорок седьмого года рождения. Искали чуть не две недели по всей родне, и вдруг дочь увидела ее по телевизору, в вашей программе…
– Ну вот видите! И от нас, значит, бывает польза!
– Не все так просто, Альберт Витальевич. Домой-то она до сих пор не вернулась.
– Погодите, погодите… – Щедринский защелкал пальцами, припоминая. – Вера Павловна, продавщица? Здоровенная такая тетка? Отлично я ее помню! Снималась у нас в конкурсе рецептов.
– Когда это было?
– Когда… – Щедринский посмотрел на большой настенный календарь, весь изрисованный значками и пометками. – Четвертого февраля. Ровно две недели назад.
– Четвертого? – переспросил Колесников. – Как раз четвертого она уехала из Довольного…
– Может, у нее родственники в городе или знакомые?
– Проверяли. Никого.
– Ну, значит, пристукнули тетку, – легко вздохнул Альберт Витальевич. – Где-нибудь на обратном пути, в электричке. Сейчас это запросто…
– Тогда было бы тело, – возразил участковый, – а по сводкам…
– Да ладно вам, по сводкам! – отмахнулся телеповар. – Кто их в наше время считает, покойников! А может, под снегом лежит где-нибудь в лесополосе, весны дожидается… Эх, жалко бабешку! Готовила, правда, так себе, но зато бойкая была, с прибаутками, анекдот даже рассказала. Мы ее хотели объявить победительницей конкурса, пригласили на следующую съемку, а она не явилась. Пришлось Бесноватого вызывать…
– Кого? – удивился участковый.
– А, это фамилия такая – Бесноватый Федя. Единственный наш конкурсант-мужчина. По-моему, тихий шизик какой-то. Но на безрыбье, как говорится…
– Так… – Колесников оттянул узел галстука и расстегнул воротник рубашки. – Дела-а…
– Что такое? – встревожился Щедринский.
Участковый порылся в папке и вынул еще одну бумагу.
– Гражданин Бесноватый Федор Константинович, шестьдесят девятого… по заявлению матери, ушел из дома одиннадцатого февраля сего года, и до настоящего времени его местонахождение неизвестно…

* * *

Она сама пошла за мной. Я и не знал, что она идет, пока не услышал, как поскрипывает снег под тяжелыми ее сапогами. Я был уже возле самой дыры, ведущей в подвал. Мне просто хотелось отдохнуть, посидеть в укромном месте, куда никто не притащится даже случайно. Я больше не мог оставаться с людьми, потому что чувствовал: Оно вот-вот появится. И тут – эта несчастная баба.
– Ой! Извиняюсь! – сказала она. – Я думала, так к выходу короче…
– Нет, – я старался на нее не глядеть, – так не короче.
– Смотрю, вы идете, ну и я за вами! Вот дура-то!
– Угу.
– А это что у вас тут, склад?
– Склад.
– Завалящий какой-то, ни решёт, ни дверей. Не разворовали бы!
– Не разворуют. Там брать нечего… Хотите посмотреть?
– Да мне оно ни к чему! – она рассмеялась, прикрываясь от смущения вышитой рукавицей. – Пойду я. На электричку б не опоздать…
– Всего хорошего.
– И вам счастливо! До сви… ой! Это чего?
Она увидела что-то у меня за спиной, там, где был пролом в стене. Я не стал оглядываться. Я знал, что это.
Как всегда, мне только краем глаза удалось заметить первое стремительное движение. Снег вспух бугорком у стены, затем чуть дальше появился еще один бугорок, а потом что-то черное, гибкое вдруг вырвалось из-под снега у самых ее ног, вмиг заплело их и с хрустом рвануло. Она ударилась головой, поэтому не закричала сразу. В следующее мгновение ее втянуло в пролом. Я огляделся по сторонам. Широкий, как поле, обнесенный чахлой оградой двор был пуст. Никто не видел, того, что произошло, и не услышит того, что будет происходить дальше. Из подвала раздался первый надрывный вопль: начиналось самое страшное. Я подобрал упавшую в снег рукавицу с вышивкой и полез в пролом – смотреть.

* * *

– Значит, будем разбираться… – Колесников, словно табельное оружие, вынул вороненую авторучку и передернул колпачок.
– С кем разбираться? – растерялся Щедринский.
– С телестудией вашей. Интересно мне узнать, отчего это у вас гости пропадают.
– При чем тут мы?! – возмутился Альберт Витальевич. – У нас – кулинарная передача! Мы губернаторов не трогаем и с бандитами не ссоримся! Наши гости – это народ! Кому он нужен?!
– Вот это я и хочу понять. Скажите-ка, а из чего вы готовите ваши блюда?
Щедринский впился в участкового бешеными глазами.
– В основном, из филейных частей. Забиваем зрителя пожирнее и нарезаем кусками…
– Так и записывать? – спокойно спросил Колесников.
Альберт Витальевич только обиженно сопел.
– Вы, между прочим, зря иронизируете, такие случаи бывали, – участковый раскрыл блокнот, поставил на листке дату и время. – Но я, собственно, хотел спросить, кто поставляет вам продукты для съемок.
– А-а… – Альберт Витальевич задышал ровнее. – Ну, разные фирмы…
– В том числе и конкурирующие?
– Вы думаете, они нас между собой не поделили?.. Ха-ха! – Щедринский горько рассмеялся. – Передачка-то дохлая! Рейтинги никакие. Мы каждого спонсора по месяцу уговариваем, обещаем упоминать через слово, ролики крутить непрерывно, и то они морды воротят!
– А как насчет участников конкурса? Между ними-то вон какая конкуренция! Ссорятся, наверное, ненавидят друг друга?
– Это в Голливуде друг друга ненавидят. А наш хлебороб как только в кадр попадает, у него сразу отнимаются руки, ноги и язык. Не они мне, а я им их же рецепт рассказываю.
– Но Сорокина-то, по вашим словам, была бойкая?
– Луч света в темном царстве!
– Может быть, кто-то ей позавидовал?
– Ну, позавидовал кто-нибудь, и что? Убил? За первое место в кулинарии?
– Всякое бывает, – Колесников пожал плечами, – маньяк какой-нибудь, или наркоман…
Щедринский бросил на участкового беспокойный взгляд.
– Вы с ума сошли? Передача и так на честном слове держится, а вы еще с маньяками своими! Не дай бог, слухи пойдут… Нас же прикроют к чертовой матери, и всё! А для меня, может, эта программа – последняя надежда…
Альберт Витальевич уставился в пространство больными глазами.
– Почему последняя? – спросил участковый.
– А? – Щедринский с трудом оторвался от своих мыслей. – Как вам сказать… Артист обязан быть на виду, его должны узнавать. Иначе он на хрен никому не нужен.
– Ну вам-то, Альберт Витальевич, популярности не занимать! – улыбнулся Колесников. – Вы, кстати, почему из Москвы уехали? В нашу-то глушь!
Щедринский снова испытывающе посмотрел на участкового. Ох, не прост он, этот милиционер!
– Потому и уехал, – вздохнул Альберт Витальевич. – Лучше быть в провинции ферзем, чем в Москве пешкой.
– Ну какая же вы пешка! Уж по меньшей мере – конь!
– М-да, – ведущий поддернул потускневшие рукава своего переливчатого блейзера. – Порубали нас, коней… Там сейчас такая рубка идет, аж башня дымит!
– Как же! – Колесников сочувственно покивал. – Не знаешь, какой канал смотреть… Сегодня спорт, завтра – погода…
– Да ведь не один я в провинцию подался. – Альберт Витальевич тянулся за сочувствием, хоть и не доверял участковому. – Вон, осветитель наш, Илья Зимин, тоже, между прочим, не хрен с горы. У самого Никиты оператором был. Подслеповат стал после травмы, пришлось в осветители уйти. Но художник есть художник! Он своими подслеповатыми так свет поставит, как ни один зрячий в Москве не поставит! А вынужден нам тут колбасу освещать…
– Ну, хорошо, – участковый пометил что-то у себя в блокноте, – вернемся к пропавшим. Вместо Сорокиной вы пригласили на съемку Бесноватого. Кстати, кто, конкретно, его приглашал?
– Леночка. Это ассистент режиссера. Она отбирает рецепты на конкурс. Говорит, позвонила ему, он обрадовался, сказал, что обязательно будет одиннадцатого к пяти.
– И что было дальше?
– Да ничего не было, – Альберт Витальевич развел руками, – не явился Бесноватый!

* * *

…Он пришел за два часа до назначенного срока и так волновался, что не мог расстегнуть пальто. В студии, кроме меня, никого еще не было. Впрочем, я тоже был не один. Весь день мне мерещился быстрый промельк тени из одного неосвещенного угла в другой. Это могла быть крыса. Они забредали иногда в студию, вспоминая, вероятно, ее складское происхождение. И точно: скоро я услышал очень характерную возню за картонными щитами у стены. Маленькое, но живучее существо устраивало там свой маленький быт. Я даже рассмеялся облегченно. Крыса! Просто крыса… В ту же секунду где-то на краю зрения появилось черное размытое пятно и метнулось на шум. Картон колыхнулся, как от ветра, послышался дробный топот маленьких лапок, раздался отчаянный тошнотворный писк и тут же оборвался. Наступила особая, хорошо знакомая мне тишина, в которой, казалось, еще затухает эхо последнего вопля. Я понял, что Оно здесь. Развлекается…
В эту самую минуту из коридора донесся звонок. Кому бы в такое время? Охранник должен был заступить только вечером, поэтому я сам пошел открывать дверь.
…Он стоял на крыльце и, казалось, дрожал от холода. Пальтишко на нем и впрямь было не по сезону короткое и ветхое, но из-под вытертого драпчика выглядывал воротник белой рубашки и галстук.
– Слушаю вас, – сказал я без всякого радушия.
Он даже отступил в растерянности, попытался что-то сказать, но лишь промычал нечто нечленораздельное.
– Вы к кому? – грозно спросил я.
Мне вдруг захотелось, чтобы он испугался и ушел отсюда, дурачок, пока не поздно. Но он не ушел, а дрожащими пальцами принялся расстегивать пальто. Далеко не сразу ему удалось справиться с верхней пуговицей, вторую он просто оторвал, но, наконец, добрался до внутреннего кармана и протянул мне какой-то клочок бумаги. Я долго вертел его в вытянутой руке, с трудом разбирая буквы.
– Бес… Бес… но… ватый. Это что, справка?
Он замотал головой.
– Н-нет. Это фамилия такая – Бесноватый… Моя.
Я, наконец, понял, что держу в руке разовый пропуск в студию.
– Ах, вы у нас гость… – у меня вырвался тяжелый вздох. Только бесноватых гостей мне сейчас не хватало…
– Что ж вы так рано, господин Бесноватый? Съемка в пять часов.
– Я пораньше… – выдавил он, – не опоздать… чтобы.
Лучше б ты опоздал, подумал я. Навсегда. Ну чего ты лезешь навстречу злой своей судьбе? Беги!
Но сказал другое.
– Знаете… павильон еще не готов. Монтаж декораций. Придется вам погулять два часа…
Не то чтобы я твердо решил его прогнать, просто во мне вдруг проснулся спортивный интерес: добьется он своего или его еще можно спасти?
– А п-посмотреть нельзя этот… монтаж? – заикаясь, спросил он. – Я м-мечтал… всю жизнь.
До чего же увлекательно наблюдать, как упорно ищет мышь вход в мышеловку!..
– Нельзя, – отрезал я. – Не положено по технике безопасности.
– Жалко, – понурился он, – ну ладно, я подожду. Только… может быть, в коридоре? А то холодно.
Очень это было забавно. И все же я решил стоять до конца.
– Можно, конечно, и в коридоре. Если не боитесь.
– Ч-чего не боюсь? – испуганно спросил он.
– Перегореть, – пояснил я. – Когда долго ждешь в коридоре, волнение постепенно возрастает. К началу съемок некоторые актеры доходят до полной непригодности. А вы, я вижу, уже сейчас волнуетесь.
– Да, да, – он стал поспешно застегиваться, – тогда, конечно, не надо…
Я понял, что нащупал больное место.
– Вам бы отвлечься. Не думать о направленной на вас телекамере (в его глазах отразился ужас)… В кафе посидеть. Тут, кстати, есть одно, всего три остановки на троллейбусе.
– Точно, – заторопился он, – три остановки… в кафе… Спасибо! Извините!
Закрыв за ним дверь, я вернулся в студию. Там было тихо и сумрачно.
– Эй, ты! – крикнул я, обращаясь к картонным щитам у стены. – Мяса ждешь? Не дождешься, сволочь! Уехало мясо! На троллейбусе…
Ответа не было. Да я и не рассчитывал на ответ. Знал, как терпеливо Оно умеет ждать. Не эту добычу, так другую. Не сегодня, так завтра. Оно обязательно дождется своего, что бы я тут ни кричал. И меня же еще сделает соучастником. Гадина!
С разбегу я пнул крайний щит, хотя знал, что за ним никого нет. Картон глухо треснул и медленно отвалился от стены. На нем был изображен человеческий силуэт, видимый только наполовину. Вторая половина тонула в сплошном черном поле. «Пора выходить из тени», – гласила надпись на плакате.
Я испугался. Нехитрая госреклама, призывающая всего-навсего честно платить налоги, показалась мне вдруг наглым, вызывающим посланием с того света – запиской от моего чудовища. Ему не терпелось. Ему было пора. Силуэт человека, наполовину пожранного темнотой, ясно давал понять, чем Оно собирается заняться. Я быстро посмотрел на часы. С минуты на минуту мог прийти кто-нибудь из съемочной группы. Хорошо, если сразу все – Оно не нападает на большие компании, – а если придет только один? Господи, что я тут делаю?! Это не Бесноватому, а мне надо бежать, отсидеться где-нибудь в укромном уголке и вернуться, когда все будут в сборе!
Хорошо еще, что есть у меня такой укромный уголок. Там, в подвале недостроенного корпуса, сумрачно, но тихо, и припасены ящики, чтобы не холодно было сидеть. Там мы будем одни – я и Оно, и ни за что на свете не выйдем из тени. Раньше времени…

* * *

К концу разговора Щедринский совсем расклеился. Он пропускал вопросы мимо ушей, смотрел в одну точку и думал о чем-то своем. Колесникову никак не удавалось вывести его из ступора.
– Ну ладно, вы, я вижу, устали, – участковый поднялся, – пойду, побеседую с коллективом…
Он открыл дверь и, уже шагнув за порог, оглянулся.
– …А потом вернусь, и продолжим!
Альберт Витальевич не отреагировал на его слова. С испуганным изумлением он смотрел куда-то мимо, в темноту коридора.
– Что там такое? – Колесников уловил краем глаза какое-то движение, но, обернувшись, заметил только длинную, угольно-черную тень, скользнувшую по полу.
– Кхм… кошку держите? – спросил он Щедринского, просто так, чтобы справиться с холодком, внезапно пробежавшим по спине.
– Кошку? Н-не знаю… – ответил тот почему-то шепотом.
– Хорошо. Разберемся! – участковый решительно закрыл дверь и направился в студию.
Здесь он застал почти всю съемочную группу за накрытым столом, только двое рабочих лазили по колосникам, натягивая от пола до потолка необъятных размеров синее полотно.
– Чайку выпейте, товарищ капитан! – пригласила Алла Леонидовна и тут же по-хозяйски распорядилась: – Леночка! Подай, киска, сервизную чашку из реквизита. Илюша! Сзади тебя стул свободный. Передай товарищу. Вам с чем бутерброд? Салями, сервелат?
– О! Да у вас тут прямо пир горой! – Колесников не стал ломаться и подсел к столу, тем более что собирался еще кое-что узнать от съемочной группы.
– Спонсорская продукция, – пояснила Алла Леонидовна. – До следующей съемки все равно не доживет, так что поневоле приходится пировать. Праздник живота, так сказать. При наших-то зарплатах на свои не погуляешь! А у вас как, в милиции?
– М-да, – Колесников покивал, – тоже на сервелаты не хватает…
– А го-орят, сейчас в милиции хо-ошо платят, – сказала непрерывно жующая Леночка, подавая ему чашку чая и тарелку разноцветных бутербродов. – У меня о-ин знакомый в РУ-ОПе служит, так он…
– Ну, сравнила! – хохотнул маленький востроносый оператор. – То в РУБОПе, а то участковым! У меня жена, например, участковый врач. Ну и что? Ходьбы двадцать километров в день, а денег – шиш! Правильно я говорю?
– Есть такой эффект. – Колесников улыбнулся.
– Серьезно? – удивился осветитель Илюша. – А в Москве участковый – самая выгодная должность.
– Да уж куда нам до москвичей! – съязвила Алла Леонидовна, не переставая подкладывать Колесникову яства, – вы, товарищ капитан, постромы попробуйте! Это новый сорт, просто чудо…
– Спасибо.
– В Москве ж регистрация нужна… – продолжал Илюша. – А регистрацию участковый дает. В том числе и кавказцам. Вот они там на джипах и катаются…
– Кавказцы? – глазки Леночки расширились, насколько позволяли щеки.
– Участковые, – пояснил осветитель. – Кавказцы-то – само собой…
– Скучаете по столице? – спросил Колесников.
Он понял, что это и есть Илья Зимин, бывший оператор самого Никиты. Знать бы еще, кто такой Никита…
– Скучаю? – Зимин прищурился на него подслеповатыми глазами. – Нет, пожалуй. Чего уж теперь скучать?..
– Правильно, Илья! – ввернул востроносый. – Чего по ней скучать? Грязь, грохот, суета! Верно я говорю?
– Угу, – легко согласился Зимин. – Я свое отсуетился.
– Ну почему же? – участковый понял, что Илью будет нетрудно разговорить. – В вашем возрасте на покой как будто рановато!
Зимин покачал головой.
– Вы не в курсе, наверное…
– Кое-что слышал. Говорят, у вас очень высокая квалификация…
– Была, – уточнил Илья.
– Серьезная травма? – Колесников деликатно кашлянул. – Вы извините, что я такие вопросы… если неудобно, то…
– Да ничего! – Илья махнул рукой. – Я уж всем рассказывал. Снимали мы в Каире один боевичок…
– С Никитой? – небрежно осведомился участковый.
– С ним. – Зимин кивнул. – Ну, как всегда, полтонны пиротехники – шашки, пакеты, даже магний, в общем, решили грохнуть как следует, и грохнули. Полыхнуло так, что у меня в обоих глазах теперь слепое пятно. Врачи говорят – поражение сетчатки. Там, в пустыне, где у нас площадка была, оказался склад оружия, что ли, или химии какой-то.
– Что ж они, не могли выделить вам место для съемок побезопаснее?
– Да склад-то подпольный! Все было запрятано в древней гробнице, никто про нее и не знал, иначе, конечно, нас туда и близко бы не пустили. Гробницу, понятно, разметало, археологи до сих пор по камешку собирают. Но самое удивительное, что от взрыва никто не пострадал… кроме меня. – Илья вздохнул. – Я-то с камерой ближе всех стоял, как герой! Вместе и погорели. Камеру – в утиль, меня… в общем, тоже…
– М-да… – Колесников помолчал сочувственно. – А что, Щедринский тоже там был?
Осветитель очень удивился.
– Нет. С чего вы взяли?
– Ну… просто подумал, раз вы вместе перевелись из Москвы…
Илья протестующе замотал головой.
– Мы не вместе. Я с ним только здесь и познакомился.
– А он не говорил, почему уехал?
– Нет.
– А вы как думаете? – настаивал участковый.
Илья насупился.
– Понятия не имею! Почему бы вам у него не спросить?
– Он натворил что-нибудь? – шепотом спросила Алла Леонидовна.
– Ну что вы! – Колесников беззаботно рассмеялся. – Просто я расспрашиваю обо всех понемногу. У Альберта Витальевича – о вас, у вас – о нем…
– Но зачем? – не унималась Алла Леонидовна. – Ведь что-то же произошло, раз вы ведете расследование!
– Я? – очень натурально изумился участковый. – И не думал! Это прокуратура расследования ведет, а я могу только расспрашивать. Вот, например, давайте вспомним, чем занимались все присутствующие неделю назад, то есть одиннадцатого февраля…

* * *

Я запер тяжелую металлическую дверь павильона и, на ходу одеваясь, побежал к своему укрытию. Узкие щели, чернеющие в сугробах под снежными козырьками, делали его похожим на замаскированный блиндаж. Последний ДОТ недобитой армии. Отсюда только белым флагом махать… Но я ничем махать не собирался. Для меня это не ДОТ и не блиндаж, а убежище. Убежище от людей, потому что от моего врага мне все равно не убежать…
Едва шагнув в пролом, я понял, что и убежища из моего подвала не вышло. В нос ударил запах табака, от всех щелей протянулись лучи, в которых слоями плавал дым. В самом темном углу что-то булькнуло, послышался сдавленный кашель.
– Кто тут? – я пошел на звук, нащупал в темноте ветхий драпчик и вытащил его ближе к свету.
– Извините, – просипел Бесноватый, – я, буквально, один глоток! Для храбрости…
В одной руке он держал початую бутылку водки, в другой – пластиковый стаканчик.
Все понятно. Парень решил сэкономить на кафе и по врожденной своей стеснительности забрался в подвал – подальше от людских глаз. Вот скромняга! Ото всех спрятался. Кроме судьбы…
– Чего уж там глоток, – сказал я, – наливай по полной!
Густая тень неслышно прошла вдоль стены, погасив несколько дымных лучиков, и остановилась за спиной Бесноватого. Я поспешно забрал у него бутылку.
– Давай подержу. А то еще разольешь…

* * *

Колесников уже собирался выйти на улицу, когда позади послышались торопливые шаги. В конце коридора показался востроносый оператор. Он очень спешил, но все же сначала тщательно закрыл за собой дверь в студию и только потом подал голос:
– Товарищ капитан! Постойте! Вы что, уже уходите?
– Нет, еще вернусь. Снаружи вот только гляну, как и что…
– Да нечего там глядеть! Я знаю, кто вам нужен!
Участковый отпустил ручку двери и повернулся к нему.
– Надо ли понимать, Игорь Сергеевич, что вы можете сообщить конкретные факты? Никаких личных счетов и обид?
Оператор так энергично тряхнул головой, что на ней торчком поднялся жиденький белобрысый вихор, прикрывавший раннюю лысину.
Колесников вынул блокнот.
– Слушаю вас. Только факты.
– Во-первых, пьет запоями. А возможно, и нюхает!
– Так. – Колесников в раздумье постучал ручкой по бумаге. – Ну и что?
– Как – что?! – удивился Игорь Сергеевич. – Остальные-то – нормальные люди! А этот – мутант какой-то! Не дождемся, когда его, наконец, с программы уберут!
– И каким же образом это связано с пропажей людей?
– Да черт его знает, наркомана, что ему в голову может прийти! Между прочим, он к Леночке… – тут оператор понизил голос и привстал на цыпочки, потому что был невелик ростом, – к нашей Леночке приставал с непристойностями в особо извращенной форме…
– Это как?
– Во время еды.
– Ужас, – согласился капитан, представив.
– Да разве только к Леночке! – негодовал Игорь Сергеевич.
– Что, неужели и к Алле Леонидовне?!
– Нет, – оператор потупился. – Ко мне…

Когда Колесников, наконец, вышел из павильона, было уже совсем темно. Галогеновый фонарь над входом бросал на снег широкий клин света, но остальная территория бывшего зернохранилища погрузилась во мрак. Закрутившая к вечеру поземка обещала скоро превратиться в настоящую февральскую метель.
– Ай-ай-ай, как нехорошо!
Участковый заторопился. Он наскоро осмотрел павильон снаружи и бегом направился к тропе, что вела через сугробы к недостроенному корпусу. Эта почти не топтанная стежка еще днем показалась ему странной. Кому и что могло понадобиться там, где торчали лишь огрызки бетонных свай да едва начатая кирпичная кладка?
Обойдя стройку по следу, он обнаружил пролом, ведущий в подвал. Внутри было темно, пришлось светить зажигалкой. Здесь явно бывал кто-то. Дощатый ящик из-под стеклотары был застелен старой газетой. На нем стояла пустая водочная бутылка, рядом валялся пластиковый стаканчик. Разглядеть что-то еще было трудно. Участковый хотел было уже повернуть к выходу, как вдруг заметил на полу среди обломков кирпича какой-то яркий лоскут Это была расшитая пестреньким узором шерстяная рукавица, явно женская, несмотря на довольно солидный размер. Как раз такие рукавички, согласно ориентировке, носила продавщица Сорокина.
– Неужели так просто? – пробормотал Колесников. – Заманили в подвал и убили? И даже прибраться как следует не потрудились…
– Еще не поздно, – сказал кто-то за спиной.
Огонек в руке участкового дрогнул и погас. Капитан резко обернулся. Бледное пятно пролома заслонила тень. По силуэту невозможно было определить, кто это, но голос показался знакомым.
Колесников снова чиркнул зажигалкой. Пальцы вдруг стали непослушными, пламя затеплилось только с третьего раза. Впрочем, вошедший не пытался ни скрыться, ни напасть.
– Ага! – радостно воскликнул участковый. – Вот это кто! Можно было догадаться!
– Да я и не прячусь…
А оружия-то при нем нет, подумал капитан.
– Ну, рассказывай…
Вошедший покачал головой.
– Времени нет.
– Ничего, прокурор добавит! – пошутил Колесников, бочком подвигаясь к пролому. – Не торопись, давай поговорим…
– Я и не тороплюсь. Это ведь не у меня, а у вас времени нет…
Участковый, продолжая двигаться боком, незаметно оттирал собеседника от выхода и, наконец, оказался между ним и проломом.
– Бежать намылился? – он нервно хохотнул. – Все, некуда!
– Это точно, – пришедший тяжело опустился на ящик. – Бежать мне больше некуда. Везде одно и то же…
– Вот и рассказал бы все начистоту! – Колесников, поплевав на пальцы, перехватил горячую зажигалку.
– Бесполезно. Я пытался рассказать кое-кому… из знакомых…
Последние слова были едва слышны.
– Ну, – подбодрил капитан, – и что же они?
– Их уже нет, – сидящий опустил голову.
Колесников поднял огонь повыше. Этот человек не походил на пойманного преступника. Ни испуга, ни злобы в глазах – только усталость. И уверенность в том, что все останется, как есть.
– А ты попробуй мне рассказать.
– Зачем? С вами будет то же самое… – сидящий быстро обернулся, замер, настороженно прислушиваясь.
– Что будет? – спросил участковый.
– Сначала будет больно… Очень больно. Но это недолго. Пока не дойдет до позвоночника… Потом чувствительность пропадает – и легче… – глаза, виновато смотревшие на Колесникова, вдруг осветились. – А вы попробуйте сразу, головой вперед! Может быть, получится… Эх, жалко, что оружия-то у вас нет с собой!
Участковый кашлянул несколько стесненно.
– С чего это ты взял?
– Да вы бы его давно уже достали… – задумчиво произнес странный собеседник. – Вот и пригодилось бы – застрелиться. Быстро и безболезненно…
– Ну вот что, – прервал его Колесников. – Мне эти бредни выслушивать ни к чему, на то есть психиатрическая экспертиза. Пойдем-ка на воздух, а то зажигалка кончается!
Он решительно шагнул к задержанному, но вдруг поскользнулся на ровном месте, словно наступил на что-то живое, рванувшееся из-под ног. Испуганно вскрикнув, он упал на спину, и огонек в его руке погас окончательно.

* * *

Все лампы в моем доме горят днем и ночью. Каждый предмет, способный отбрасывать тень, освещен, как минимум, с трех сторон. Я выбросил все лишнее, я размыл все тени, но это не помогает. Оно уже не прячется. Оно ходит, не скрываясь, среди бела дня, только черный окрас становится бесцветным при ярком освещении. Стеклянная, почти прозрачная масса неожиданно перетекает через середину комнаты от шкафа к дивану или исчезает под дверью. Много раз я пытался сфотографировать Его или снять на видеокамеру – бесполезно. На пленке ничего не остается. Впрочем, может быть, Оно просто не попадает в кадр. Я решил сделать хотя бы рисунок. Взял карандаш и прямо здесь, в тетрадке, где веду эти записи, стал рисовать.
Мне удалось сделать только несколько штрихов. Внезапно страшная, обжигающая боль полоснула по ноге. Я вскрикнул так, что посуда в шкафу отозвалась звоном. От колена к лодыжке пролегла темно-багровая полоса. Корчась от боли, я свалился на пол. И увидел уползающую под диван хвостатую тень.
Оно коснулось меня! Это прикосновение, как ожог кислотой! Теперь я представляю, что чувствуют те, на кого Оно нападает… Но почему – на меня? Из-за рисунка? Оно понимает, что я делаю! И не желает, чтобы Его изображали…
Я осторожно поднялся и снова сел к столу. Покосился на угол дивана. Там, вроде, спокойно. Ах ты ж, сволочь… больно-то как… Но надо выяснить все до конца. Я взял карандаш и медленно поднес его к бумаге… В соседней комнате вдруг что-то громко хлопнуло, а затем с плеском и хрустом грянулось об пол. Аквариум! Я вскочил так, будто меня снова ошпарило, и бросился туда. Осколки аквариума лежали в луже воды, которая еще бурлила и плевалась паром, докипая. Рыбки, хвостатые мои гурами и меченоски, глазастые телескопы – последняя живность, которая еще могла существовать рядом со мной, – лежали теперь раздутые, побелевшие. По комнате расползался отвратительный запах супа.
Я вернулся к столу, вырвал из тетради лист с рисунком, скомкал и зашвырнул под диван.
– На, подавись!
И сейчас же оттуда раздался тихий шелест – то ли сама бумага распрямлялась, то ли ее осторожно потрогали. Когда через некоторое время я заглянул под диван, чтобы установить там еще одну лампу, листка не было.
…Вчера Оно сопровождало меня всю дорогу до работы, и во время этой прогулки я сделал несколько неприятных открытий. Во-первых, люди не замечают Его, когда Оно этого не хочет. Значит, ждать от них помощи не приходится. Оно является только мне – между припаркованными у тротуара машинами, в просветах еловых ветвей на бульваре, в оставленной без присмотра детской коляске. Но никто, кроме меня, не видит этого туманного отпечатка, водяного знака, незаметно вписанного в пейзаж.
Еще одно скверное новшество обнаружилось у самых ворот студии. Навстречу попался прохожий – совершенно незнакомый парень в куртке с поднятым воротником, в глубоко натянутой на уши вязаной шапочке. Он прошел мимо, не обратив на меня никакого внимания, погруженный в собственные полусонные мысли. И вдруг Оно повернуло, потекло следом за ним и скрылось за поворотом. Я не знал, что и подумать. На избавление, впрочем, не надеялся, и, как оказалось, правильно делал. Через час Оно вернулось. Я увидел привычный промельк тени, уползающей на свое излюбленное место в студии – за картонные щиты. Не знаю, что стало с тем парнем, меня это мало волнует. Гораздо неприятней другое. Похоже, скоро Оно научится охотиться без меня. Не наступит ли тогда и моя очередь? А может быть, это начало большой охоты на весь род человеческий? Первое из чудовищ Апокалипсиса? Впрочем, откуда мне знать, что Оно – первое? Да и какое мне дело? Чем скорее все кончится, тем лучше.

* * *

Утром следующего дня съемочная группа программы «Кушать подано» снова собралась в павильоне. Нужно было записать не доснятую вчера концовку передачи. Леночка принесла из дома обмотанную полотенцем кастрюлю со вчерашними тефтелями, которые она довела до готовности в собственной духовке, героически преодолев искушение отведать кусочек. Выглядели они, правда, не слишком аппетитно, но зато Альберт Витальевич мог теперь попробовать их без риска для жизни и даже изобразить на лице восторг без особого напряжения актерских способностей.
Все было готово к съемке: новые спонсорские колбасы нарезаны и разложены на столе в окружении свежей зелени, Илья Зимин ярко и красиво осветил кухонный угол студии всевозможными приборами, дающими верхний, нижний, рисующий и контровой свет, востроносый Игорь Сергеевич вставил в камеру новую кассету и прописал «матрас» – полосатую разноцветную таблицу, которую всегда записывают в начале кассеты, Алла Леонидовна мяла нервными режиссерскими пальцами первую сигарету. И только ведущий программы Альберт Витальевич Щедринский к съемке был категорически не готов. Выражение, написанное на его лице, ничуть не походило на кулинарный восторг. Откровенно говоря, лица на нем вообще не было. Руки ведущего мелко тряслись, а слова застревали в горле. Гримировать его пришлось Леночке, поскольку сам он только размазывал грим по лицу безобразными полосами. Выйдя на съемочную площадку, он медленно, как в петлю, просунул голову в лямку фартука и сипло выдавил:
– Я готов.
– Что с вами, Альберт Витальевич? – Алла Леонидовна выронила сигарету. Ей вдруг страшно жалко стало этого неприкаянного человека, напуганного и вымотанного, казалось, до последней степени.
– Может, участковый вчера расстроил… – предположил Игорь Сергеевич со змеиным сочувствием.
При слове «участковый» Альберт Витальевич в ужасе схватился за голову.
– Боже мой…
– Вы плохо себя чувствуете? Илья, дай ему стул, он упадет сейчас! Лена, воды! – Алла Леонидовна распоряжалась первой помощью не хуже, чем съемочным процессом. – Перерыв полчаса!
– Одну минутку! – раздался вдруг голос, ничем не уступающий режиссерскому в командных интонациях. – Попрошу никого не расходиться!
В дверях студии стоял человек средних лет, коротко стриженный, крепко сколоченный, или, как пишут в детективах: «с шеей борца и носом боксера». Его щегольской костюм в мелкую полоску дополняли темная рубашка и светлый галстук, не хватало только шляпы дона Карлеоне и «Томми-гана» в руках. Позади возвышались двое широкоплечих парней, вполне под стать боссу.
– Старший следователь Савватеев, горпрокуратура, – представился дон Карлеоне, раскрывая на всеобщее обозрение красную книжечку.
Хлопоты вокруг больного замерли. Да и сам он застыл, судорожно выпрямившись на стуле. Все уставились на книжечку и ее обладателя. Алла Леонидовна озадаченно, по-мужски похлопала себя по карманам в поисках не то сигарет, не то очков. Леночка раскрыла от удивления свой маленький, в сравнении с общей площадью лица, ротик. Оператор непроизвольно потирал руки. Осветитель Илья, прищурившись, глядел на двух помощников следователя, оставшихся в дверях.
Савватеев, казалось, был удовлетворен произведенным эффектом. Он вошел в освещенное пространство, ногой пододвинул к себе стул и сел так, чтобы видеть одновременно и тех, кто собрался у стола, и тех, кто остался возле камеры.
– Увертюры не будет, – сразу же заявил следователь. – В такой ситуации, дорогие мои, миндальничать не приходится. – Он обвел собравшихся веселым взглядом. – Тут у вас засели, видно, крутые ребята. Ничего не боятся! Даже милиции. За две недели четыре человека – как в воду! Это круто… – он покивал с каким-то зловещим одобрением.
– Почему четыре? – удивилась Алла Леонидовна. – Разве не два?
– Помолчите пока! – рявкнул Савватеев. – Отвечать будут все! Но только когда я спрошу.
Алла Леонидовна отпрянула, побледнев, да и вся съемочная группа испуганно переглянулась. Как не похож был этот старший следователь на вчерашнего вежливого участкового!
– Итак, что же у нас получается? – зловеще продолжал Савватеев. – Четвертого февраля Сорокина Вера Павловна выехала из своего райцентра Довольное для участия в передаче «Кушать подано». В передаче поучаствовала, но домой не вернулась. Неделю спустя Бесноватый Федор Константинович оделся понаряднее и на троллейбусе отправился на съемки той же самой передачи. Домой не вернулся. Жерехов Вадим, лаборант политехнического колледжа, пошел утром на работу и не дошел. Почему? Да потому что дорога его проходила прямо через территорию известной нам телестудии «Монитор»! – следователь с укоризной посмотрел на всех по очереди, как будто ждал извинений. – И, наконец, ваш родной участковый инспектор, капитан Колесников…
– Что с Колесниковым?! – изумленно воскликнул востроносый оператор Игорь Сергеевич.
– Тихо, я сказал! – Савватеев ударил каменной ладонью по крышке стола. Пирамида спонсорских колбас покосилась.
Следователь встал и обошел притихших телеработников, внимательно их разглядывая, словно посетитель музея восковых фигур.
– Это я должен спросить, что с Колесниковым, – мягко пояснил он. – И ответит мне на этот вопрос… – он сделал еще шаг и вдруг, резко повернувшись, положил руку на плечо Альберта Витальевича, – гражданин Щедринский!
Несчастный ведущий вскрикнул, как подстреленный заяц, и опал бессильно. Все смотрели на него с ужасом.
– А ведь я капитана предупреждал… – быстро заговорил маленький оператор, – этот наркоман на все способен!
– Не может быть! – Алла Леонидовна бросилась к Щедринскому. – Алька, ты что наделал?!.. Неужели ради своей передачки?!.. Господи!.. – она быстро повернулась к следователю. – Он болен, понимаете? Алкоголик он, и вообще… но совершенно безобидный человек! Его надо на экспертизу! Он не может отвечать за поступки!
– Вы закончили? – вкрадчиво осведомился Савватеев. – А теперь, если не возражаете, все-таки послушаем гражданина Щедринского, – он подошел к Альберту Витальевичу и взял его за пуговицу. – Так что же произошло на стройке, в подвале? Ты ведь был там… ни-ни, даже не вздумай отпираться! Истоптал весь снег вокруг своими «Катерпиллерами», так теперь уж колись! Ну?
Альберт Витальевич замотал головой.
– Я… ничего не видел, – пролепетал он, – только слышал… Это ужасно… Крик… Он кричал, как будто с него кожу… я… я ушел. Я испугался!
Илья Зимин нащупал позади себя стул и сел. Игорь Сергеевич, стоявший возле камеры, недоверчиво хмыкнул. Следователь похлопал Щедринского по спине.
– Ну, ну, дорогой! Неужели даже одним глазком не заглянул? Никогда не поверю! Наоборот, у меня есть все основания считать, что ты не только видел  того, кто убил Колесникова, но даже хорошо знаешь  убийцу. Иначе зачем бы тебе было рисовать его портрет?
Альберт Витальевич недоуменно поднял глаза на следователя.
– Вот смотри, какую любопытную тетрадку мы нашли на месте преступления! – Савватеев ловко, как фокусник, чуть ли не из рукава вытащил тетрадь в коричневом коленкоровом переплете и раскрыл ее на середине. – Вот подробное описание всех четырех преступлений. А вот и портрет убийцы!
Неожиданно для всех с места вскочил осветитель Илья Зимин.
– Где?! – в страшном волнении закричал он. – Не может этого быть! Я же вырвал…
Следователь, казалось, нисколько не удивился этому странному признанию.
– Пожалуйста! Можете посмотреть… – он подал тетрадку осветителю, но едва тот протянул за ней руку, как из-под коленкора блеснуло стальное ухо наручников и цепко защелкнулось на запястье Зимина.
– Иди сюда! – сказал следователь.
Уверенным борцовским движением он повалил Илью лицом в колбасы, заведя ему руки за спину, сцепил их наручниками, после чего толчком отправил его обратно на стул.
– Теперь поговорим!
Вся съемочная группа, включая Альберта Витальевича, ошарашенно наблюдала за происходящим.
– Вы совершенно правы, гражданин Зимин, – продолжал, как ни в чем не бывало, следователь. – Рисунка нет. Вы его вырвали. Ведь это ваша тетрадь, верно?
Теперь все смотрели на Илью, но он лишь мутно озирался, видимо, сам еще не до конца сознавал, что угодил в расставленную следователем ловушку.
– Ну, быстрей соображай! – гаркнул Савватеев так, что все снова вздрогнули. – Какой смысл отпираться? Рисунок вырвал, а записи-то остались! – он взял со стола тетрадку и пошелестел страницами. – Интереснейшее, надо сказать, чтение! Прямо жуть берет, честное слово! Хотя, конечно, сразу понятно, что писал человек больной…
Он бросил тетрадь на стол и вплотную приблизился к Зимину.
– Будем смотреть правде в глаза, Илья Петрович! Вы – сумасшедший. И это – ваш единственный шанс попасть не в камеру смертников, а в санаторий для психов. Держитесь этой линии, колитесь охотно и весело – тогда вам ничто не грозит.
Осветитель покосился на него снизу вверх, но промолчал.
– Я ведь вас и поймал так просто, только потому что вы псих, – втолковывал Савватеев. – Конечно, можно было дождаться результатов графологической экспертизы, но я, знаете, привык работать быстро! – Следователь оглянулся на Щедринского. – Альберт Витальевич простит меня за маленький наезд. Ведь правда, Альберт Витальевич, вы не сердитесь?
Щедринский поспешно закивал. Савватеев улыбнулся ему поощрительно.
– Вы действительно не могли видеть того, что происходило в подвале, потому что близко к нему не подходили, – сказал он. – А вот вы, гражданин Зимин, не только подходили, но и внутрь лазили! И не один раз! В связи с этим у меня к вам деликатный вопрос: Илья Петрович, а где тела?
Следователь навис над Ильей, как скала, готовая обрушиться на голову. Все, кто был в студии, тоже пристально смотрели на бывшего – теперь уже каждому ясно, что бывшего, – осветителя. Игорь Сергеевич, как истинный телеоператор, на всякий случай незаметно нажал на камере кнопку записи.
– Так я вас слушаю, – пророкотал Савватеев.
– Ну… вы же читали дневник. – Илья казался довольно спокойным. – Оно их поглотило…
– Оно! – с досадой повторил следователь.
Он жестом согнал со стула Щедринского и уселся напротив Ильи.
– Конечно, это дело не мое, с психами разбирается судебная медицина. – Савватеев сочувственно развел руками. – Но, если хотите, я не хуже любого Фрейда могу объяснить вам, откуда взялось это ваше «Оно»…
Илья недоверчиво скривился.
– Нет, кроме шуток! – заверил его следователь. – Я ведь со всеми вами уже познакомился, узнал о каждом много интересного… – он приятно улыбнулся Щедринскому, отчего тот вдруг снова почувствовал беспокойство. – Но ваша, Илья Петрович, биография – самая интересная. Просто-таки готовая история болезни. Год назад, в Египте, вы пострадали при взрыве – получили сильную контузию. Кроме того, у вас была травма глаз, а именно – поражение сетчатки. Я ничего не перепутал?
Зимин безразлично пожал плечами. Остальные закивали, подтверждая.
– Так вот, при поражении сетчатки, – продолжал Савватеев, – человек иногда видит то, чего нет. В глазу у него – большое слепое пятно. В сумерки оно кажется черным, его легко принять, например, за человека, медведя, слона или вообще – за бесформенное чудище, которое ползает где-то рядом, но никак не дает себя разглядеть. А много ли надо контуженному? Один раз померещится, а испуг – на всю жизнь! Вот вам и «Оно»!
Оператор Игорь Сергеевич, как бы между прочим, тронул кнопку на камере, а на самом деле сделал эффектный наезд на лицо Зимина. Матерьяльчик мог получиться очень интересный.
– Значит, я сумасшедший… – Илья подвигал скованными руками, почесал правую ногу левой. – Вижу то, чего нет… – он вдруг поднял голову и злобно посмотрел на следователя. – А кто же тогда их всех убивает?!
У всякого следователя, который хоть однажды читал Достоевского, всегда готов ответ на этот наивный вопрос подозреваемого. Но Савватеев любил нетривиальные решения, поэтому, вместо того, чтобы ответить, как Порфирий Петрович: «Вы-с. Вы и убили-с», он просто схватил Зимина за ворот своей железной десницей и проорал, брызгая слюной в лицо:
– А вот это ты мне сейчас и расскажешь, псих долбанный! Веди, показывай, куда милиционера девал! Быстро встал!!!
Такие вот внезапные изменения стиля в свое время и сделали рядового следователя Савватеева старшим. Мало кто из подследственных выдерживал его долго – кололись, как миленькие. Однако в случае с Зиминым безотказный метод сбойнул. Вместо того чтобы потерять от испуга всяческую волю к сопротивлению, Илья вдруг с отчаянным криком толкнул следователя ногами в живот, упал вместе со стулом назад и, перевернувшись через голову, снова оказался на ногах. Он сейчас же бросился бежать, но не к двери, где его ждали двое широкоплечих помощников Савватеева, а совсем в другой угол – туда, где у стены стояли картонные щиты. Все, даже следователь, в первый момент растерялись, и только Игорь Сергеевич, повинуясь операторскому инстинкту, резко повернул камеру вслед бегущему и припал к окуляру.
Илья ногами разбрасывал, мял и крушил картонные декорации, приговаривая:
– Выходи, сволочь! Покажись! Пора выходить из тени!
Большой щит с изображением человека, наполовину поглощенного тьмой, отделился от стены и бесшумно лег на пол, словно перевернулась последняя страница недописанной книги. Дальше ничего не было. Голая стена, расчерченная жирными линиями электропроводки.
– Здесь… где-то здесь, я знаю… – лихорадочно шептал Зимин.
Он пинал стену, толкал плечом, бился головой.
– Ну хватит, – сказал Савватеев. – В камере будешь бодаться! Забирайте, – он кивнул помощникам.
– Сейчас, сейчас… Оно здесь, вы увидите! – Илья вдруг схватился зубами за провод и рванул, что есть силы.
– Выплюнь, дурак! – крикнул следователь.
Помощники, подбежав, схватили Зимина, чтобы оторвать от кабеля, но в этот момент полыхнуло. Все трое отлетели от стены и растянулись среди обломков декораций. Длинная извилистая молния пробежала по обвисшему кабелю, откуда-то сверху посыпались искры. Ряды больших осветительных приборов, установленных под потолком, вспыхнули с неестественной яркостью. Один из них вдруг сорвался с кронштейна и, продолжая рассыпать искры, медленно, как тяжелая авиабомба, пошел к земле.
– Илья!!! – истерически закричала Алла Леонидовна.
Но Зимин был без сознания. Белый огонь в оправе из черного металла ударил его прямо в лицо. Последняя вспышка показалась всем самой яркой, может быть потому, что после нее наступила полная тьма.
Некоторое время было тихо, затем послышались частые безудержные всхлипывания.
– Прекратите, Щедринский! – сказал следователь.
По стенам заметалось светлое пятно. Один из помощников Савватеева включил фонарик.
– Готов, – сказал он, направив луч на Илью Зимина.
– Господи, что же это?! – прошептала Алла Леонидовна.
– Я боюсь! – подала голос Леночка.
– Никому ничего не трогать! – скомандовал Савватеев. – Всем выйти в коридор. Перегудин, посвети!
Сам он тоже включил фонарик и подошел к оператору.
– Давай.
– Иду, иду! – заторопился Игорь Сергеевич.
– Кассету давай! – остановил его следователь.
– Какую кассету? – остренький носик оператора зарделся.
– Вместе с камерой заберу, – пригрозил Савватеев.
– Ах, кассету! – сразу сообразил Игорь Сергеевич. – Пожалуйста! Понимаю, вещественное доказательство… А вы потом вернете?
– Нет, – отрезал следователь.
– Но почему?! – оператор возмутился. – Что тут секретного? Обычный несчастный случай!
– Несчастный случай меня не волнует, – сказал Савватеев, пряча кассету. – А вот секретные методы ведения следствия снимать нельзя…

В коридоре все, включая Леночку, закурили.
Щедринский все еще всхлипывал, ломал дрожащими пальцами сигареты и бормотал раздраженно:
– Уеду к чертовой матери… В гробу я видал такую работу…
Леночка тоже вытирала слезы, только старалась не размазать тушь.
– Ах, Илюша, Илюша… – вздыхала Алла Леонидовна, глядя сквозь зарешеченное окно на снежную равнину с разбросанными по ней перелесками, – ведь это же в голове не укладывается!
Она обвела печальным материнским взглядом остатки своей группы и с удивлением остановилась на операторе.
– Игорь! А ты чего глаза трешь? Из-за кассеты расстроился?
– Да нет, – ответил тот, жмурясь и тряся головой, – что-то никак не оклемаюсь после вспышки. Стоит какое-то пятно в глазах – и все тут!..

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Домашние тефтели в сметанно-томатном соусе
0,5 кг мяса (нежирной свинины или говядины)
1 головка лука
3 зубчика чеснока
зелень по вкусу (петрушка, укроп)
ломтик белого хлеба или 2–3 ст. л. панировочных сухарей
2 ст. л. муки
1 ст. л. сметаны
1 ст. л. томатной пасты
50 мл растительного масла
специи по вкусу: соль, перец черный молотый, кориандр

1. С веточек укропа и петрушки оборвать все листики. Стебли выбросить. Чеснок и лук очистить.
2. Сильно измельчить (очень удобно блендером) лук, 2 дольки чеснока, половину зелени, 1 ч. л. кориандра, соль и перец. Должна получиться не слишком густая паста.
3. Мясо вымыть, обсушить, удалить пленки, пропустить через мясорубку.
4. Смешать фарш с пастой из зелени и лука, добавить 1 ст. л. растительного масла, и все тщательно перемешать. Ломтик белого хлеба (без корки) размочить в молоке, отжать и добавить в фарш. Вместо хлеба лучше добавить 1–1,5 ст. л. обычных панировочных сухарей. Еще раз все тщательно вымешать.
5. Периодически смачивая руки холодной водой, сформировать шарики-тефтели размером с грецкий орех. Из 500 грамм фарша получается 13–14 тефтелей.
6. Сковороду смазать растительным маслом и нагреть. Обвалять тефтели в муке и выложить их на разделочную доску.
7. Обжарить тефтели на сильном огне до золотистой корочки и оставить в сковороде.
8. Огонь уменьшить до минимума. Добавить измельченный зубчик чеснока. Немного посолить и добавить оставшуюся зелень.
9. Жарить, помешивая, 2–3 минуты, далее добавить по 1 ст. л. сметаны и томатной пасты. Долить кипящей воды так, чтобы соус покрывал тефтели.
10. Тушить тефтели под крышкой 15–20 минут, периодически помешивая. За время готовки соус должен немного загустеть.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Олег Силин
Чили кон рата

Мистеру Портеру с любовью

Среди дня на базе «Дельта» пустынно. Часовые сидят на постах, остальные либо на внешнем периметре, либо решают «боевую и тактическую» задачу. Хотя какая там задача: чтобы дармоеды из «Омеги» кабачки с поля не украли? Год назад было тяжелее.
Миха измаялся. Три дня назад его тяпнул за лодыжку волберман. Рана неопасная, веселый доктор залил укус клейкой гадостью, вколол дикую вакцину «от всего» и посоветовал умереть до того, как она подействует.
Подействовала. Михе постоянно хотелось есть. Даже не есть. Жрать. Он этого волбермана бы зажарил и сам всего уговорил. Или даже можно не жарить.
В отчаянии он поплелся на кухню, прикидывая, кто может там дежурить. Если этот скряга Полтораста – то ловить нечего, а если…
Удача оказалась на его стороне. За плитой хозяйничала рыжая Сэнди. Она гремела огромными кастрюлями и косилась на горку лука.
– Сэнди! Спасай! Я до обеда не доживу, – пожаловался Миха. – Что хочешь для тебя сделаю.
– Лук почистишь? – заинтересовалась девушка. Рыжий хвост прекратил летать по воздуху и улегся на плечо.
– Конечно!
– И хорошо, – улыбнулась она. – Ладно, чем бы тебя накормить? Супа еще нет…
– Мяса! – вырвалось у Михи. – Очень мяса хочется! Я даже крысу бы съел.
Сэнди взялась за нож.
– Ты что сказал?
– А что? Говорю: крысу бы съел. Мы их после бадабума очень даже любили. Много их развелось. Бывало, поймаешь, и давай. Как-то с Хагеном похлебку делали. У него даже перец был. Ядреный – жуть. Как лук этот, – он смахнул слезу. – Хаген даже ржал: «Чили кон рата», мол, едим. Э, ты чего?
– Так. Кто разболтал?
– Да чего ты? Ничего я не знаю. Сэнди! Эй, спокойно…
– Ладно, верю, – девушка положила тесак. – Приготовлю твою крысу.
Она извлекла из холодильника пакетик, вытащила две тушки и бросила возле плиты. Затем, порывшись в шкафу и погремев посудой, извлекла большую жестяную коробку. Оторопев, Миха наблюдал, как Сэнди смешивает в мисочке черный, белый и красный перец. Рыжая усмехнулась:
– Была одна история… Расскажу, так и быть.

* * *

Торчала я тогда в лагере около Мегаполиса. Зона зачистки, все такое, мародеров поймать, выживальщикам помочь. До зоны поражения далековато, но все равно – неуютно. И светло по ночам там. Земля сияет. Раз увидишь – не забудешь.
Отправили меня в Лощину. Это коридорчик такой, по нему в Мегаполис ходят. Ребятам помочь – линк пробросить, трассу провесить, то-се. Рутина, в общем. Ну а мне лишь бы прогуляться. Чистить лук неохота. Взяла квадрик – и туда.
Приезжаю, а парни уже совсем измучились. «Выручай, говорят, Сэнди». Оно понятно – раз Рыжая приехала, то будет работать. Или не заработает совсем.
Кабель довелось перетягивать. Валяюсь под стеночкой, за агитщитами, которые уже никому не нужны, но инвентарный номер имеют. Паутинка, ржавчинка, все дела. Тут голоса слышу: «Рыжая, вылазь, познакомишься».
Поднимаюсь и вижу его. Стоит такой, чуть ли не в потолок башкой упирается, глаза добрые-добрые, выбритый, и плечи – не по щелям лазать. Стоит, значит, смотрит на меня:
– О, теперь я вижу легенду.
– Ну да, говорю, наверное. Ребята пи… то есть, врать не будут. Наверное.
А сама уже совместное родовое древо вырастила этак колена до третьего.
– Ну что же, говорит, я – Шурик. Дредноут.
– А я – Саша… Александра. Тоже. Сэнди. Куда пошлют.
И руку такой протягивает. Я пожимаю, думаю, как тут в обморок не свалиться, а этот улыбается:
– Не буду мешать. Заглянешь потом, Сэнди?
– Работу надо закончить. Там переобжать, там перепаять. После обеда, не раньше.
Он и ушел. А я стою такая и смотрю теперь, как Пит лыбится. По-другому совсем, за такую лыбу сразу в рожу хочется дать.
– Чего? – говорю. Чего вылупился, сын флэшки и ю-эс-би-порта?
– Смешная ты, Рыжая. Перемазанная, и кусок провода висит из челки.
– Вот веномятина… – я почесалась. – Откуда этот Дредноут взялся?
– С Болота перевели. Будет теперь в Мегаполис водить, танк в группу давно нужен был.
– Понятненько. Слушай, Питти, говорят, у вас на капонире сеть барахлит и вообще линк туда плохой? И давно пора обновить коммуникации. Так вы это, вызывайте специалиста. Безопасность – она, знаешь ли, превыше всего!

С того дня мой квадрик чаще видели в Лощине. Сеть у них и правда ни в дугу, ни в южный мост. Вот Шурик – он да. Песни пел – обалденно. Я то похвалю его, то сделаю вид, что не оценила его фразочку. А он держит себя ровно, будто не замечает. Или делает вид, что не замечает. По морде этой каменной не поймешь. Улыбается, вроде оценил шутку, и тут же «В девяностом квартале обсервера встретили. Еле ухлопали».
В общем, думаю, пора мне брать Дредноут на абордаж. За две обоймы у Линки выменяла помаду. Начатую, правда, но мне-то не на каждый день надо. Ушила камуфло, чтоб в облипочку, – и в Лощину.
Приезжаю вся такая красивая, спрашиваю, мол, Шурик где? Говорят – в рейде, скоро вернется. Обождешь?
Обожду, конечно.
Появляются. Научники, следак и наши шестеро. Дредноута сразу видно – и по броне, и ростом он всех выше. А рядом какая-то пигалица крутится, чуть выше его пупка. Еще и светленькая, к тому же. И, что интересно, танк просто-таки сияет и болтает с ней без умолку.
– Эт кто? – спрашиваю. – Что за мелочь в отряде? Поисковый клоп?
– Нет, – отвечает Пит, – это Вика. Доктор. Она с Восточного. Ты с ней разве не пересекалась?
– Нет, говорю, но теперь точно пересекусь. Вика, говоришь?
И ухожу аккуратненько, чтобы Шурик не заметил. Выискиваю укромное местечко и сижу, жду, мультитул чищу. Идет блондиночка наша, щечки горят, глазки блестят. Ну я к ней.
– Эй, говорю, хвост от принтера. Иди сюда. Я – рыжая Сэнди.
– Вижу, – ухмыляется блондиночка и смотрит так спокойненько снизу вверх. Не смущается. – И чем обязана?
– В общем так, цыпа. Если хочешь, чтобы твой коммуникатор и дальше коммуницировал, ты пересматриваешь свои хиханьки с тяжелой артиллерией в Лощине.
– С Шуриком, что ли? Ой, погоди, так ты – та самая Сэнди! Вот блин!
И смеется, будто кто-то ей щекочет пятки.
– Так, и что смешного-то?
– Извини, я не подумала. Теперь поняла. Сэнди, мы с Шуриком еще до бадабума знакомы были. В школу вместе ходили. Вот, опять судьбой свело. Ты много своих помнишь, которые бадабум пережили?
– Да не очень, – вздыхаю я. – Ладно, проехали. Погорячилась. Рыжая ведь. Вспыхиваю быстро, отхожу тоже. Мир?
– Мир, – говорит Вика. – Ты, выходит, на Ковалева запала? На Шурика?
– Есть такое. Только странный он какой-то.
– Согласна. Он и в школе таким был. Не поймешь, чего и как… Слушай! – она чуть на месте не подпрыгнула. – Идея! Ты ему приготовь что-нибудь. У него мать знаешь как готовила? Пальчики оближешь! Весь класс к Ковалеву в гости напрашивался. Особенно ей удавалось чили кон карне – мясо острое. И жжется, и остановиться не можешь, так вкусно!
«А это и правда идея, – думаю. – Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Не зря же говорили».
– Хм… А готовить-то как его?
– Не знаешь? Ладно, расскажу. Там надо четыре вида перца…

Вернувшись на базу, я тут же отправилась к повару.
– Котел, у тебя есть черный, белый, красный перец и чили?
– Сэнди, ты головой нигде не стукнулась? Может, тебе еще шафрана с кардамоном надо?
– Не помешает. А есть?
– Нет! – рявкнул он. – И не будет. Тут ребята с трудом тушенку находят, а ей белый перец подавай.
– Ладно, не сердись. Может, знаешь, где достать?
– В Мегаполисе, – хмыкнул он и отвернулся.
«Хорошо, значит, пойду в Мегаполис».

– Ночью? Туда?! Ты с ума сошла! – Охотник приложил руку к моему лбу. – О, у тебя горячка. Я так и думал.
– Угу. Любовная. Поможешь? Мне нужна оттуда всего одна штука; все, что получится вынести, – твое. Я не спрашиваю куда и сколько что пойдет, ты не спрашиваешь меня. Как тебе такой расклад?
– Хм, – он почесал подбородок. Мне. – Интересно. Что-то семейное?
– Можно и так сказать. Ты в деле?
– Не могу отказать таким глазам. Поехали.
– Сейчас?
– Сейчас. Снаряга есть? Ничего, у меня есть. Давай, шевелись.

Ночью в Мегаполисе почти не страшно. До бадабума бывала в центре Детройта и в Сити – там страшнее. Люди вообще страшнее и изобретательнее. Всякая живность, которая завелась на светящихся землях, неприятна, но это у нее природа такая.
– Сначала – по складам.
Я, понятно, согласилась. Батарейки, электротехника, кабели, машинное масло и прочие остатки цивилизации нам нужнее, чем специи. Но если Охотник забудет – мало ему не покажется.
Рюкзаки наполнились быстро, проводник дело знал.
– Уф. Теперь по твоему делу? Куда?
– Туда, – я указала на шестнадцатиэтажку, торчавшую над котлованом.
– О’кей. Двинули. Только осторожно, там не самый хороший квартал.
И конечно же он оказался прав. Стоило нам перелезть через ржавый забор детской площадки и ступить на потрескавшийся асфальт, как из-за угла высунулся обсервер. Ярко-голубой шарик в его центре пульсировал, оранжевые лапы шевелились, обс был голоден и жаждал впечатлений.
– В подъезд! Быстро!
Успели. Порождение Мегаполиса прокатилось мимо с утробным рыканьем. Через разбитое окно было видно, как он зарылся в детскую площадку и плющит спортгородок.
– Давай. Одна нога здесь, другая… Извини. Я на стреме, связь по рации. Прием.
– Ай-ай, сэр.
Я помчалась по лестнице. Можно было и в банальный супермаркет зайти, там, наверное, могли остаться специи. Но в продуктовый бы не пошел Охотник. А так мало ли, за какими семейными тайнами меня потянуло. Или за какой наркотой. Такое случалось.

На десятом этаже нашлась выбитая дверь в квартиру. Сунулась туда. Скорее всего, отсюда много чего вынесли. Так и есть: бедлам, распахнутые шкафы, горы мусора. Кто-то даже паркет ломал. Что под ним искать можно?
Кухня почти не пострадала. Горка осколков на полу, лохмотья обоев. Окно выходит на светящиеся земли. Где-то там, за ними, – Эпицентр. Горизонт переливается нежно-малиновым, растекается изумрудом и сверкает перламутром. А на стене напротив окна – черный контур человеческого тела. Бедняга сгорел, превратился в проекцию из театра теней.
Ему уже не поможешь, а мне перцы нужны. Интересно, здесь жила хорошая хозяйка? А вдруг попала в холостяцкое обиталище?
Нет, повезло, уже во втором шкафу обнаружилось несколько пакетиков, и даже банка с полузасохшими острыми перчиками. Надо во что-то положить… вот хорошая жестяная коробка из-под печенек. Вот и славненько, переходи на нашу сторону, Шурик. О, и фольга нашлась – ее туда же. Морская соль… так, секундочку…
Тень изменилась. Я поморгала, решила, что глаза обманывают. Нет, действительно, рука на стене очень медленно и плавно тянулась к столу.
– Охотник, прием. Тут какая-то ерундень. Тень на стене. И двигается. Это что?
– Рыжая… блин, ерш твою… – говорит. – Потихонечку выметайся. Не беги, иначе все, зверь пушной. Плавненько задний ход и наружу, слышишь?
Ну я задом, задом, пакетики в коробку, коробку под мышку, встала, и как раз в зеркало уткнулась. А там две рожи. Моя – офигевшая, и черепушка окровавленная рядом скалится. И лапой так ко мне.
Я не выдержала и чухнула. Орала, наверное, – в Эпицентре услышали. Качусь по лестнице, оглянуться боюсь, но чую – догоняет. Охотник – тот быстро сориентировался, дверь придержал, мы вывалились во дворик – и тут обсервер! И в него хрень эта из подъезда ка-а-ак влетит! Я уж не стала присматриваться, кто кого, драпанули оттуда, – ох как мы драпанули! Хорошо, хоть коробку не потеряла.

Вернулись на базу. Охотнику я не стала рассказывать, из-за чего мы рисковали. Тогда бы вещами не отделалась. Отправила дорогому Дредноуту сообщение, предложила ему бросить якорь в нашей бухте и славненько отужинать фирменным блюдом. Шурик согласился.
У дяди Бориса за честно спертый из Лощины планшет купила четыре тушки. Дядя крыс разводит на еду. Они у него чистые. Карне и карне, а порко, там, или рата… такое.
Лина прониклась и одолжила платье. Ну как одолжила… за флягу – это даром, считай. Пришел мой красавец, еле за столом поместился. Я ему тарелочку на стол ставлю, а карне на фольге шкворчит, подливкой пропиталось, аромат стоит на весь блок. Пока несла – еле отогнала желающих «хоть полкусочка попробовать».
– Сэнди, а что там?
– Там вкусно. Поймешь. Ты ешь, ешь…
Он и попробовал. Добрый кусок такой отхватил, прожевал – и за горло.
– Что? Остро очень? Водички?
– Нет… У меня же на перец… – и пятнами весь такой пошел. Я орать: «Доктора сюда!» Ужас: здоровенный танк отряда от кусочка мяса с перцем загибается. Народ прибежал, вытащили, в санчасть, я было за ними – так не пустили…

* * *

– И что? – не выдержал Миха.
– Что-что, – вздохнула Сэнди и вытряхнула из сковородки блестящий сверток, развернула и поставила на стол. – У тебя хоть аллергии на перец нет?
– Нет.
– Тогда ешь.
Миха отхватил шмат и забросил в рот. Перец вонзился в язык и гланды, выбил слезу из глаз и тут же смягчился, позволив мясу увлечь остроту за собой в желудок.
– О-бал-деть! Рыжая, ты не только сети умеешь прокладывать.
– Угу, – девушка усмехнулась. – Пришлось научиться.
– Так а что с Дредноутом было потом? Аллергия, говоришь? Откачали?
– Откачали. У доктора Вики лекарства нашлись.
– Опа! Вот это совпадение. И что, у них того… Этого?
Сэнди отвернулась и отправила сковородку в кучу грязной посуды, а потом уселась на стол.
– Почти. Через две недели Дредноут пришел ко мне сам. Сказал, что умеет складывать один, два и два. Ребята рассказали ему, как мы с блондиночкой трения имели. Рецепт этот Вика знала, об аллергии она тоже знала, и лекарство у нее по странному совпадению было очень нужное. И еще сказал, что больше ничего не боится.
– И?
– Завтра Шурика переводят на базу «Дельта», – улыбнулась рыжая и взбила волосы. – А послезавтра у нас свадьба.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 
Вика конечно же обманула Сэнди, и рыжая бедолага готовила совсем не «чили кон карне». Впрочем, получившееся у нее блюдо тоже заслуживает дегустации:

– Три-четыре крысиные тушки. Можно купить у дяди Бориса, они у него чистые. Но если вы живете далеко от Эпицентра – подойдет куриное филе.
– В филе ножиком делаются дырочки, в них засовывается чеснок.
– Грудки обваливаются в смеси черного, белого и красного перца (3:2:1).
– Затем укладываются на лист фольги, туда крошится перец болгарский и кладется один чили. Еще раз и прописью: один. Чили резать не надо.
– Фольгу завернуть. Если вы на базе – то на сковородку под крышку. Если в походе – в угли, и держать до готовности.
Приятного аппетита! И не забывайте: острое запивать нельзя!
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Леонид Каганов
Людоед

Очень просто, – ответил протоиерей, нахально подмигивая, – дело в том, что смерти предшествует короткое помешательство. Ведь идея смерти непереносима.
В. Пелевин «Колдун Игнат и люди»

Даша стояла двадцать минут на платформе монорельса, распахнутой всем ветрам. Моросил отвратительный полуснег-полудождь, и, конечно, его со всех сторон задувало под бетонный козырек. Особенно мерзли голые ноги. Вагоны приползали и уползали каждую минуту, пассажиры вываливались толпой и давились у эскалаторов. Валерик все не появлялся, и мобик у него был отключен. Может, конечно, его на заводе задержали после смены, но тогда мог бы и позвонить. Даша бы давно плюнула и ушла, но нужен был подарок для Пашки и мясо. Поэтому она ждала, переминалась с ноги на ногу, мерзла и куталась в плащ. Уже дважды к ней подходили какие-то типы и пытались познакомиться, но Даша посылала их к черту. И когда совсем уже собралась уйти, появился Валерик. Вид у него был виноватый, но глаза горели. Успел уже набраться, что ли?
– Дашка, прости, – буркнул он. – Давно ждешь?
Водкой вроде не пахло. Наверно, надо было дать ему пощечину, но Даша так была рада, что он наконец появился и можно уйти наконец с этой промороженной площадки, что ничего не сказала. Повернулась и пошла. Валерик затопал следом.
– Неудачный день, – бубнил он ей в ухо, а толпа прижимала его к Дашиной спине. – У начальника цеха отпросился пораньше, поехал домой, ну это, переодеться. Из дому вышел – кредитку забыл. Хорошо вспомнил вовремя. За кредиткой вернулся, дверь запер – слышу, Батон дисплей включил. Ты в курсе, что это животное повадилось на пульте спать? Ну я снова открыл квартиру и, раз, такой, ботинком ему по морде, чтоб знал. Глянул на экран – а по дисплею показывают…
Загромыхал и завыл очередной вагон, платформа затряслась под ногами, и на некоторое время голос Валерика потонул в шуме. Новый поток людей прижал его к Дашиной спине еще плотнее.
– …и все там в шоке, короче, – снова донесся голос Валерика, когда вагон умчался. – Я сам в шоке был, думал, шутка такая! Нет, ты прикинь! Двадцать первый век, вообще убиться. Стыдно за Россию. У нас смертная казнь отменена, ты не в курсе?
– Не в курсе, – сухо ответила Даша.
– Своими бы руками задушил мразь, честное слово! – с чувством прошипел Валерик.
– Да отвали, все ухо уже обслюнявил.
Валерик замолчал. По эскалатору ехали молча, Даша взяла его под руку, чтоб не упасть на каблуках, потому что пальцы ног уже ничего не чувствовали.
– Ты подарок придумал? – спросила она наконец.
Валерик помотал головой.
– Придумаем щас чего-нибудь, – пообещал он и похлопал себя по карману, словно проверяя, не забыл ли кредитку опять.
Они спустились в торговый центр. Даша сразу свернула к «Заповеднику нежных существ». Валерик запротестовал – он предлагал спуститься в «Электроникс». Но Даша эту штуку знала: стоит парню попасть в «Электроникс», и он будет час стоять с открытым ртом, рассматривая каждую батарейку.
– У него наглазников нет, – твердил Валерик. – Сто пудов нет. Купим цветные наглазники, он знаешь, как рад будет? Хорошие, стерео. Будет кино смотреть, он кино любит.
– Нет. – Даша топнула ногой. – Сначала за мясом. Мы приедем туда вообще к ночи, а люди голодные сидят.
– Сонька салат сделает, – неуверенно сказал Валерик. – И Пашка, наверно, что-то выставит.
– Да уж я знаю, что он выставит. Без закуски.
– И чего, потом с продуктами таскаться за подарком по всем этажам?
– Потаскаешь, не развалишься.
И они пошли в «Заповедник». Прямо у входа, как обычно, стояли стеллажи с самой разной мелочовкой, не имеющей никакого отношения к мясу. Валерик, конечно, первым делом накидал в тележку бутылок. Даша не удержалась, заглянула в косметическую секцию и разорилась на «Autumn style». Ну тот, который Дина Фаре рекламирует. Это подняло настроение. Хотя водка и шампунь в тележке смотрелись идиотски.
– На фига Пашке этот крем? – тупо спросил Валерик.
– Это шампунь, мой. Не трогай руками.
– А… – Валерик неряшливо бросил тюбик в тележку, потеряв к нему всякий интерес.
– Сейчас я водку твою швырну! – разозлилась Даша. – Ты вообще знаешь, сколько этот тюбик стоит?
– Сколько?
Даше вдруг пришла в голову идея.
– Слушай, давай Пашке подарим хороший крем для бритья?
Валерик посмотрел на нее как на больную.
– Хороший! – повторила Даша со значением. – Я выберу.
– Специалист по бритью! – фыркнул Валерик. – Да ты хоть раз в жизни брилась?
– Представь себе, раз в неделю.
– Ты? – изумился Валерик и даже опасливо отодвинулся, будто человек, который пять лет прожил с тайным трансвеститом.
– Ты в мой шкафчик никогда не заглядывал, женских журналов моды не читал? – Настала Дашина очередь посмотреть на него как на идиота.
– А, в этом смысле, – неопределенно буркнул Валерик, успокаиваясь. – Ладно, пошли, нам мясо надо выбрать.
И они пошли вглубь «Заповедника нежных существ», где уже начинались мясные ряды. Здесь, среди открытых прилавков с замороженными брикетами, было ощутимо холоднее. Зато из-под самих прилавков тянуло горячим воздухом – он шел из решеток снизу, и чувствовать его голыми ногами оказалось неожиданным наслаждением. Все-таки Даша здорово намерзлась на этой чертовой платформе, не заболеть бы.
– Уснула? – грубовато произнес над ухом Валерик. – Чего, говорю, какое мясо брать? – он растерянно осматривал ломящиеся холодильники.
– Я, что ли, обещала Пашке мяса нажарить? – возмутилась Даша. – Ты мужчина или нет? Уже мясо выбрать не можешь!
Валерик решительно расправил могучие плечи, зачем-то поправил кепку на голове и сунул Даше под нос какой-то мерзкий пакет.
– Страусятину возьмем? – спросил он.
– Только не страусятину. – Даша покачала головой. – Она жесткая как каблук. И Сонька птицу не ест.
– Может, свинину? – предложил Валерик.
Даша поморщилась:
– Жирная, ну ее. И неинтересная.
– Может, котика? – предложил Валерик.
– Ты что, обалдел совсем? – разозлилась Даша, отталкивая пакет с непонятными ломтиками. – Еще Батона предложи пожарить!
– Дура! – заорал Валерик. – Это морской котик! Морской!
– Не надо никакого морского котика, рыбой вонять будет.
– Это не рыба, – возразил Валерик.
– А кто же это по-твоему?
– Не знаю. Но не рыба, – твердо сказал Валерик. – Кажется, птица. Как пингвин, только крылья короче и ползает.
– Дурак, пингвин тоже рыба! – фыркнула Даша. – Он в северном море живет.
– Сама дура! – обиделся Валерик. – Он на берегу живет.
– Пингвина я ела, он рыбой пахнет. А еще раз назовешь дурой, получишь по морде!
– Молодые люди, – раздался сварливый голос, – а можно не орать?
– Да убейся, бабка! – сказали Даша с Валериком хором и от неожиданности оба рассмеялись.
Бабка с проклятиями удалилась, толкая свою тележку с покупками. Даша отобрала у Валерика пакет и швырнула обратно в лоток.
– Ладно, – Валерик примирительно махнул рукой и двинул тележку дальше, – пойдем, там еще вон сколько… Смотри, мясо анаконды.
– Кто это?
– Кажется, змея.
– Змею не буду! И Сонька не будет.
– Сожрете как миленькие, – пообещал Валерик. – Под водочку самое то.
– Не буду, сказала!
– Ладно, зайца будешь?
– Зайца жалко, – вздохнула Даша, – такой прикольный, пушистый.
– Дура, они же специально для еды выращенные!
– Все равно.
– Ладно, кенгуру не предлагаю. – Валерик бойко покатил тележку. – Кита не предлагаю, опять скажешь, рыба…
– Кит рыбой не пахнет, я ела.
– Возьмем? – Он резко остановил тележку.
– Не надо, кит жесткий.
– А дельфина?
– Дельфина не хочу, они умные.
– Кто умные? Дельфины? – он подбросил в ладони пакет.
– Да уж поумнее тебя.
– Слушай, – разозлился Валерик, со злостью швыряя пакет в заиндевевшую кучу, – пойди еще себе крем купи, да? А я возьму мясо сам. Только время теряем, а нам еще подарок искать.
– Покомандуй мне тут, время теряем! Я тебя час ждала на платформе, ничего?
– Ты мне теперь до смерти это вспоминать будешь… – пробурчал Валерик и покатил тележку дальше.
– Слон жесткий? – спросил он, вчитываясь в очередной ценник. – А, слона и нет вообще, кончился. Пятница, вечер. Жираф есть.
– Жираф невкусный.
– Бегемот?
– Жирный.
– Панда?
– Вонючее.
– Белый медведь?
– Медвежатина вся вонючая.
– Надо было идти в обычный мясной, где десять сортов, – басил Валерик. – А из «Заповедника» мы до утра не уйдем.
– Твои предложения?
– Возьмем корову.
– Говядину, – поправила Даша. – Я не ем ее со школы. Уже забыл, как нас ею пичкали каждый день на завтрак?
– Не помню. Но давай уже хоть что-то возьмем.
– Давай. Но только чтобы мясо было интересное. Все-таки день рождения у человека.
– Да тебе ж вообще ничего не нравится! – Валерик так энергично всплеснул руками, что из кармана его кожанки вдруг вывалился травматик и с грохотом ткнулся рукояткой в кафель зала. Валерик смутился и торопливо спрятал пистолет в карман.
– Нравится.
– Что?
– Мне нравится здесь ходить, – объяснила Даша. – Ногам тепло. Ты бы постоял в прозрачных колготках на платформе час – я бы посмотрела на тебя.
Валерик надул щеки и молча покатил тележку дальше.
– Рыба, – бубнил он, скользя взглядом по табличкам. – Акула, кефаль, пиранья, карп, ларт… латер… ла-ти-ме-ри-я. Блин, ботаники, язык сломаешь… Снова птица началась. Тетерев. По-моему, достойно. Тетерев.
– Птицу Сонька не ест. У нее диета.
– Вот дура, и так тощая… – поморщился Валерик. – Антилопа вот есть.
– Жесткая, – сказала Даша, – и полосатая.
– Полосатая? Да твое-то какое дело?
– Неприятно, когда еда полосатая.
Валерик только возмущенно фыркнул.
– Ладно, – сказал он. – Зубр вот есть. Бизон есть.
– Не хочу.
– Дашка, ты совсем зажралась! – вдруг взорвался Валерик, но вдруг прищурился, скулы его подергались и окаменели. Он зловеще прошипел: – Может, ты, как тот мужик, человечины хочешь? А?
– Какой мужик? – опешила Даша. – Ты чего несешь?
– А такой. Людоед. Из-за которого я опоздал. Передачу про него смотрел. Я ж тебе рассказывал.
– Рассказывал?
– Ну да, пока по эскалатору ехали. Мужик, который человека жрать будет.
– Кто человека жрать будет?! – изумилась Даша.
– Кто-кто! Козел один! Собрался людей есть!
– Да ладно тебе, – Даша помотала головой, – какой-то дурак хвастается, а ты и поверил. А он, может, и не ел никого.
– Ел, – кивнул Валерик. – Он сам говорил, что ел, ест и будет есть. Клянусь! Я сам обалдел, когда сказали.
– Его в тюрьму посадят. Или на этот… электрический стул за убийство.
Валерик покачал головой:
– Забыла, какая у нас страна? Никто его сажать не собирается. Все за ним бегают, интервью берут. Сенсация, блин!
– Да ну тебя к черту, – Даша фыркнула и пошла вперед, – не бывает такого, бред какой-то.
– Оленя будешь? – раздалось за спиной. – Северный, горный, карликовый…
– Да ничего я уже не буду! – огрызнулась Даша. – Умеешь ты настроение испортить…
Некоторое время они шли молча. Затем за спиной раздался жизнерадостный хохот. Даша обернулась.
– Рыба-пила! – Валерик радостно тыкал пальцем в пакет. – Вот чего надо! Пашке понравится! Рыба-пила, прикинь! Пила! Гы! Всю жизнь пила! Как Демин.
– А про Демина вообще помолчи, – одернула Даша.
Валерик сразу насторожился:
– А чего вдруг помолчи?
– У Демина рак желудка.
Наступила пауза, стало слышно, как вокруг тихо гудят холодильники, а вдалеке шаркают покупатели. Валерик потянулся к кепке, но снимать не стал, а только задумчиво почесал кепкой голову, словно вытирал полотенцем.
– Когда? – спросил Валерик.
– Позавчера. В госпиталь увезли на «скорой».
– То-то я думаю, чего он такой желтый ходит… – пробормотал Валерик. – Только во вторник с ним бухали…
– А я вам говорила: добухаетесь.
Валерик молчал и растерянно двигал челюстью, стараясь осмыслить.
– То есть… – выдавил он наконец. – Я не понял, его что, сегодня не будет у Пашки?
– Ты совсем тупой?! – взорвалась Даша. – Сказано тебе: рак желудка, на «скорой» увезли. Он сутки под капельницами лежал, ему пить вообще нельзя.
– Жалко Демина, – вздохнул Валерик. – Пил он, конечно, по-черному.
– Нечего было спаивать.
– Да кто его спаивал? – возмутился Валерик. – Он сам бухал с восьмого класса, забыла?
Даша ничего не ответила и пошла дальше. Они шли молча, справа и слева тянулись заиндевелые пакеты с мясом. Есть не хотелось совершенно.
– Подожди, – сказал вдруг Валерик. – Эквадорский тапир.
– Кто это?
– Не знаю. Но не рыба и не птица. Кажется, дикая свинья. Дикая – значит, не жирная.
– Ты ел?
– Нет еще.
Даша вздохнула:
– Бери уже, что хочешь. Он дорогой?
– Да они все в одну цену. Копейки.

* * *

В квартире Пашки орал дисплей – слышно было еще на лестнице. Кажется, транслировали футбол. Кухонный стол Пашка тащить из кухни поленился – посреди комнаты стояла тумба, накрытая пленкой, на ней стояла тарелка с хлебом, миска с салатом, огурчики и букет хризантем. Белые хризантемы наверняка Сонька ему подарила, она их обожает. Пашка, Игорь и Сонька сидели вокруг тумбы голодные, но уже успели поднять пару рюмок. Наглазники были торжественно вручены, хотя Даше показалось, что именинник отнесся к ним без особого восторга. Еще раз подняли тост за именинника, затем Даша и Валерик выпили штрафную, закусили какой-то непонятной колбасой, и Даша отправилась с Сонькой на кухню готовить праздничный ужин, потому что оторвать Валерика от дисплея невозможно, если там футбол.
Резать мясо оказалось совсем не женским занятием, особенно с Дашиным маникюром. Мясо было не то чтоб совсем замороженное, но такое: нажмешь – льдинки похрустывают и кровь течет. Пальцы отчаянно мерзли, Даша с Сонькой тихо, по-женски, матерились.
Наконец к ним из комнаты выполз сам именинник, уже изрядно набравшийся, опустился на пол перед плитой и принялся с лязгом рыться в духовке, вынимая старые сковородки. Он ставил их на пол, а они все не кончались. Откуда у Пашки столько сковородок?
– С-сука, – твердил он хмуро, – вот с-с-сука.
Даша решила, что у них там кто-то гол забил не туда.
– Ссука, – продолжал Пашка. – Человечиной вздумал полакомиться, людоед. Мяса кругом мало? Убивать таких надо сразу. Просто стрелять.
– Ты чего это? – удивилась Сонька.
– А чего, нет, что ли? – обернулся Пашка. – В центре Москвы! Посреди двадцать первого века! Людоед натуральный, сука!
– Это там Валерик опять бредит? – нахмурилась Даша.
– При чем тут Валерик, новости сейчас показали, – огрызнулся Пашка.
Даша и Сонька переглянулись.
– Чего за людоед-то, рассказывай!
– Мужик, людоед, – с отвращением забубнил Пашка, продолжая разбирать духовку. – Завтра будет жрать человечину на Чистых прудах, в центре Москвы.
– Людей? Живых? – Сонька взвизгнула и опрокинула доску с нарезанным мясом. Кровавые ломти легли на пол с глухими шлепками.
Все кинулись их поднимать и мыть под краном. Пашка бурчал, мол, нечего намывать, обжарятся.
– Слушай… – Сонька наконец пришла в себя. – Ты скажи, он кого будет есть, людоед этот? Объясни по-человечески!
Пашка нехотя поднялся с корточек и поставил тазик на стол.
– Людоед, – объяснил он уныло. – Как его… Не важно, короче. Придумал, что теперь будет жрать людей. Сам будет жрать и других кормить. Откроет типа ресторан. Завтра.
– Ресторан?! – ахнули Даша с Сонькой.
– Ну! В центре Москвы. Первый в мире ресторан человечины. Заходи, кто хочешь, – жри человечину. Объясняет, что это теперь правильно. Типа полезно. И вообще красиво.
– Он что, больной? – тихо спросила Сонька.
– Да уж наверно не здоровый! – Пашка шмыгнул носом. – Журналисты носятся. Иностранцы обсуждают. Милиции вообще наплевать, похоже. Народ молчит. Вот ведь гниль… – Пашку перекосило от отвращения.
– Такого не может быть, – твердо сказала Сонька. – Так не бывает.
– Спорим? – Пашка вытянул руку. – Он будет жрать человечину. И его никто не остановит, спорим? Поехали завтра на Чистые пруды, вон и Валерик поедет.
– Тоже жрать человечину? – ахнула Сонька.
– Нет, – серьезно ответил Пашка и сжал кулаки. – Просто в глаза посмотреть этому зверю. В двадцать первом веке!
Даша вымыла руки и вытерла грязноватым полотенцем. О маникюре оставалось забыть.
– Надо выпить, – подытожила Сонька, тряхнув белыми кудрями.
– Идите в комнату, пока Игорь с Валериком там все не выпили, – буркнул Пашка. – Я сейчас приду, вот мясо в духовку поставлю.

* * *

Дверь в комнату была прикрыта, и с дисплея доносилась какая-то музыка, а не футбол. В комнате пахло перегаром и шла драка.
Тумба валялась на полу, салат из миски рассыпался по ковру, кругом валялись разбитые рюмки.
Игорь с перекошенным лицом душил Валерика, а тот колотил его головой о дощатый пол. Оба катались по полу и шипели.
– Доктор! – шипел Игорь, сжимая горло нависающего над ним пунцового Валерика. – Доктор, говорю!
– Экономист! – шипел Валерик, раз за разом приподнимая Игоря за воротник и глухо опуская затылком на ковер. – Доктор экономики! Понял?! Понял?!
Даша и Сонька бросились их разнимать, но ничего не вышло, Даша только ноготь сломала. Было ужасно больно и хотелось двинуть их табуреткой по башке. Обоих. Но тут на шум прибежал Пашка, и втроем удалось их растащить.
– Вы чего творите, упыри?! – рявкнул Пашка, наваливаясь на Игоря.
Валерика держали Даша с Сонькой. Пашка дотянулся до пульта, и орущий дисплей разом погас.
– Валера тупой, сука, – задыхаясь, выдавил Игорь в наступившей тишине. – Я ему говорю: доктор.
– За тупого ответит, – пообещал Валерик в пространство деревянным голосом и принялся шарить руками по своей рубашке, словно искал травматик, что остался в кармане куртки. – И за суку ответит. Баран неграмотный!
– Тихо! – снова рявкнул Пашка. – Вы чего сцепились-то?
– За людоеда поспорили, – хмуро объяснил Игорь.
– А чего спорить? – удивился Пашка. – Убивать их надо! А вы друг друга лупите.
– Пашка! – встрял Валерик, уже успокоившись. – Вот ты сам ему скажи! За что Боровиков нобелевку свою получил? Он же доктор-экономист!
– Козел! Экономистам нобелевку вообще не дают! – вскинулся Игорь.
– Тебя не спросили, урод! – гаркнул Валерик. – Пашка, скажи ему!
– Да я помню, что ли? – Пашка призадумался. – Кажется, он врач какой-то.
– Врач! – Игорь оттолкнул Пашку и вскочил, тыкая пальцем в лицо Валерику. – Я тебе сказал, врач!
– Руки убери! – заорал Валерик. – Руки убери, кому сказал!
Еле удалось снова их растащить.
– Больные прямо, – бурчала Сонька, – кто вообще этот Боровиков-то?
– А это людоед и есть, – радостно объяснил Пашка. – Про него сейчас в новостях передавали, что он какой-то доктор, нобелевский лауреат бывший. А какой – не сказали.
– Нобелевский? – изумилась Даша. – Тогда понятно, почему его не посадили еще, им все можно…
– Да не, просто у него денег до фига, – объяснил Валерик. – Он этот, промышленник большой, экономист.
– Ребята, ужас-то какой вообще! – Сонька всплеснула руками. – Да неужели его никто остановить не может? Это он на глазах милиции людей живых режет, они кричат, плачут…
– Да не живых, – объяснил Пашка. – Он не убивает, он донорские органы ест.
– Прекратите, меня сейчас стошнит! – завизжала Сонька.
– Все равно кошмар какой-то! – сказала Даша. – Даже не знаешь, что хуже.
– А чего! – с отвращением произнес Игорь. – Он же врач, набрал ребер для борща, и домой.
– Прекратите! – снова завизжала Сонька и обеими руками зажала рот.
– Не врач! – угрожающе прошипел Валерик. – Промышленник.
– И за что ему нобелевку дали, по-твоему? – вскинулся Игорь.
– Вот за нее и дали, за промышленность.
– Дурак ты совсем, за промышленность. Сам понял, что сказал?
– А ну-ка повтори! Ты кого дураком назвал?
– Тихо, тихо! – Даша схватила Валерика за руку. – Давайте лучше в сети посмотрим. Пашка, у тебя клавиши к дисплею есть?
– Где-то должны быть, – неохотно отозвался Пашка, с сомнением поглядывая на шкаф и гору пыльных коробок. – Искать лень. Давайте лучше позвоним кому-нибудь знающему.
– Кому? – спросила Сонька.
Все задумались.
– Наши девчонки с работы не знают, – размышляла Дашка. – А из знакомых… Лариска у нас была в классе. То ли Цаплина, то ли Цыпина, помните? Она вроде после школы где-то на врача училась. Никто ее телефон не знает?
– Да не врач же он! – дернулся Валерик. – Сколько тебе повторять, дура!
– Тихо! – строго одернул Пашка, вынимая мобик. – У меня где-то контакт Максима есть, встретил недавно на улице. Ну, лохматый такой, чернявый, на первой парте сидел. Он институт потом закончил, должен знать.
– Чернявый на первой парте – не Мишка разве? – спросила Сонька.
– Нет, Максим. – Пашка приложил мобик к уху и замер.
Все ждали.
– Ало! – крикнул Пашка. – Ало! Здоров, это Паша! Чего? Паша, говорю! Как какой? Вместе учились! Чего? Нет, в школе вместе учились! Во, то-то… Нет, не пьяный. Нет, ничего не случилось. Как полпервого? Да лан те… – Пашка удивленно оторвал мобик от уха и посмотрел на экранчик. – Точно, уже полпервого. А ты спишь, что ли? Завтра ж суббота! Что? Ребенка уложили? У тебя ребенок? Двое? Ну ты даешь…
– Хорош болтать! – шикнул Игорь. – Спрашивай уже.
– Вот Игорь те привет передает, – сообщил Пашка. – А еще Валерик, Дашка и Сонька. У меня день рождения, прикинь! Ага, спасибо. Спасибо, ага. Я вообще-то по делу. Ты там сильно спишь или я коротенько? Скажи, мы тут поспорили, Боровиков нобелевку за что получил? Чего? Нет, не пьяный. Как не помнишь? Ты же в институте учился и все такое. Ну хоть примерно? Ладно, Максим, извини тогда… Миша? А, Миша, извини… – Пашка отключил мобик.
– Не знает? – спросила Сонька. – А еще в институте учился.
– Да он как-то вообще тупит, – поморщился Пашка. – Ну его в баню.
Мобик в его руке вдруг ожил и засвистел.
– Прикинь, вспомнил! – хихикнула Сонька.
– Тише вы! – шикнул Пашка, поднося мобик к уху. – Это Демин звонит!
И ушел на кухню, прикрыв дверь.
Все как по команде замолчали.
– Про Демина же все в курсе? – тихо спросила Сонька.
Валерик и Игорь покивали.
– Я ему звонил утром, – пробурчал Игорь. – Ему теперь недели две. А может, месяц. Его же почти с того света вытащили. Еще сутки – и всё. Считай, повезло.
– Ни фига себе повезло, – удивилась Даша, – месяц в госпитале лежать!
– Думаю, он раньше сбежит. Как капельницы снимут, так и сбежит. Демина не знаешь, что ли? Он и сегодня думал сбежать, но ему пить нельзя вообще. Так и сказал: чего, мол, буду сидеть с вами и не пить.
– Да, – кивнул Валерик. – Не пить – это он не может. Жаль, что его не будет сегодня.
С кухни вернулся Пашка.
– Демин всем привет передает, – сказал он. – Скучает там: уколы в задницу и дисплей в палате, вот и все радости. Кстати, объяснил, за что людоед нобелевку получил. Демин у нас теперь спец по этим делам.
– Ну?! – хором крикнули Игорь и Валерик.
– За лекарство от рака. Только это было сорок лет назад.
– Понял? – торжествующе повернулся Игорь. – Он доктор!
– Брехня, это, наверно, другой Боровиков! – возмутился Валерик. – Тот нобелевку двадцать лет назад получил, а не сорок!
– Подождите, – удивилась Даша, – а сколько ему сейчас?
– По дисплею – на вид семьдесят, – ответил Пашка.
– А-а-а, – разочарованно протянула Сонька. – Так чего ты хочешь, дедушка в маразме.
– Мне пофиг! – обозлился Пашка. – Пусть дерьмо свое ест, а не людей!
– Правильно! – взревел Валерик.
– Давайте выпьем за это, – подытожил Игорь.
Тем временем мясо сгорело. Есть угли никто не стал.

* * *

Несмотря на позднее субботнее утро, в монорельс набилось так много народу, что Дашу едва не расплющило об стенку, а Сонька раздраженно повизгивала где-то рядом. Валерик возвышался рядом, но его тоже сжали со всех сторон, и он не мог даже поднять ко рту банку с пивом, что держал в опущенной руке. Дашка видела отражение его лица в стекле – на этом лице читалось, как ему муторно после вчерашнего, как мучительно хочется пива и как он зол на весь мир и на себя – за то, что поехал. Пашку и Игоря нигде не было видно, но наверняка у них были такие же лица.
В бок Даше больно упиралась какая-то безумно жесткая железяка из плаща стоявшего рядом паренька, ей пришлось трижды пихнуть его локтем, прежде чем он понял, в чем дело и повернулся. Повернулся он с лицом человека, готового убить, но, увидев Дашу, смягчился, плащ свой кое-как поправил, и давить перестало.
Наконец двери закрылись, вагон тронулся и понесся вперед. Даша смотрела в окно на плывущие внизу корпуса.
– А еще вегетарианцем притворялся столько лет! – раздавался сзади ворчливый старушечий голос. – Премию мира получал, движение против убийства животных возглавлял! А теперь все можно?
– Чего ты гонишь? – заворочался Валерик, силясь обернуться. – Он за экономику получил.
– Умолкни, грамотный, бабка правильно сказала, – вступился незнакомый голос.
– Ты кого сейчас грамотным назвал? – угрожающе зарычал Валерик, но Даша больно его ущипнула, чтоб прекратил, и Валерик неожиданно успокоился.

На Чистопрудной вся толпа вывалила из вагона и слилась с толпой перед эскалаторами. Народ давил со всех сторон, наступая на ноги. Даша потеряла и Валерика, и Соньку, и Пашку с Игорем. Толпа медленно пронесла ее по эскалатору, вынесла на мостовую и поволокла вдоль Чистопрудного бульвара – все медленней и медленней. Весь обзор закрывали спины – парни, девушки, пенсионеры. Все галдели. Было отвратительно, и жутко хотелось домой – в ванну, в ароматную пену, и спать.
– Чего стоим? Вперед давайте! – взревел над ухом кто-то и тихо пожаловался: – Сил нет, башка кружится.
– Демин?! – Даша попыталась повернуться. – И ты здесь?!
– Дашка! – радостно крикнул Демин. Выглядел он уже лучше, хотя худоба и желтые круги под глазами пока никуда не делись. – А Валерка здесь?
– Здесь где-то. А тебя уже выписали?
– Не. – Демин помотал головой. – Сам ушел до вечера – вечером снова капельницы. Посмотреть хочу, как эту нелюдь ногами забьют. Только бы менты не мешали. Там их три фургона в оцеплении. Я с одним парой слов перекинулся, говорит, сам бы вломил, но приказ.
Толпа окончательно остановилась и теперь глухо гудела. Впереди маячили транспаранты, пустые с изнанки.
– Ничего не увидим отсюда, – пожаловалась Дашка, подпрыгнув. – Сроду такого не было, даже когда Дина Фаре в Москву приезжала.
– Услышим, – пообещал Демин. – Он собирался речь толкать про свое людоедство. С трибуны.
Дашка снова подпрыгнула, но никакой трибуны не увидела. Наконец над толпой пронесся женский голос, усиленный мощными динамиками:
– Дамы и господа! Всемирное общество охраны животных и международная продуктовая корпорация «Митлайф» объявляет об открытии первого в мире ресторана человеческого питания. Слово предоставляется учредителю фонда и директору корпорации, академику биологических наук, преподавателю Московского университета, лауреату двух нобелевских премий, доктору Ростиславу Владимировичу Боровикову!
Толпа взорвалась таким шумом, что поначалу было неясно, это рев или аплодисменты. Даша снова подпрыгнула, но впереди лишь маячили головы, поднимался в холодном воздухе пар от человеческого дыхания и руки с мобиками.
Даша догадалась сделать то же самое: вытащила свой мобик, поставила камеру на максимальное увеличение и тоже подняла над головой. На экранчике замелькали плакаты, кепки, вскинутые руки, но наконец удалось нащупать правильную точку и разглядеть вдали сцену с микрофоном. К микрофону неторопливо шел седой старичок. Был он одет в старомодный свитер и шапку, какие носили в начале века. Дашка на всякий случай нажала на запись.

Старичок терпеливо подождал, пока утихнет шум. Возле него суетились два ассистента, поправляя микрофон на старомодной стойке. Наконец они удалились, и он заговорил. Хотя голос его по-стариковски слегка дребезжал, но в нем была неожиданная сила и уверенность. Говорил он бодро и складно, не торопясь и не запинаясь, словно всю жизнь только и делал, что говорил с трибун. Толпа затаила дыхание.
– Дамы и господа, барышни и судари! – говорил он, прижимая руку к груди. – Буду честен: не ожидал увидеть здесь столько собравшихся и особенно столько молодежи. Мне очень приятно. Спасибо вам, спасибо, что пришли. И заранее приношу извинения, что наш ресторан не сможет сегодня принять всех желающих…
Толпа возмущенно загудела.
– Простите, – снова повторил старичок. – Свое выступление я планировал на целый академический час. Но, учитывая количество собравшихся и неприятные погодные условия, постараюсь быть кратким. Как вы знаете, сегодня мы открываем первый в мире ресторан человеческого питания, – он сделал паузу, но толпа безмолвствовала. – Хотя термин «первый», как вы понимаете, достаточно условен. Поэтому для начала мы сделаем небольшой антропологический экскурс. Самые ранние цивилизации нашей планеты появились не более десяти тысяч лет назад. Хотя наш возраст, человека разумного, куда больше – он достигает ста тысяч лет.
– На себя глянь, развалина, – буркнул Демин, но на него зашикали.
– Это если не брать в расчет наших человекоподобных предков, возраст которых исчисляется уже сотнями тысяч лет. Все эти тысячелетия, десятки тысяч лет человечество жило охотой, собирательством и – извините – людоедством.
Толпа загудела, но старик поднял ладонь, призывая к спокойствию.
– Не надо этого стыдиться! – продолжал он. – Недостойно для разумного человечества стыдиться своего прошлого. Конечно, людоедство было не единственным и даже не основным источником пищи. Скорее, форс-мажорным. Но жизненно необходимым при такой широте нашего вида. В условиях жесткой конкуренции разрозненных племен, в условиях хронического голода – это был единственный способ выжить для наших предков. Образно говоря, все мы – потомки тех дикарей, которые в лютые морозные зимы, во время стычек и межплеменных распрей не бросали тела убитых врагов на съедение зверям, а жарили на кострах, спасаясь сами и спасая своих детей от голодной смерти. Дикари, которые не делали такого никогда, – не оставили потомков.
Толпа снова загудела, и снова профессору пришлось поднять руку, призывая к тишине.
– Существование первобытного каннибализма очевидно и никогда не являлось предметом научных дискуссий, – объяснил он. – Доказательства мы можем найти повсюду. На раскопках первобытных стоянок. В культурах диких племен, сохранившихся вплоть до прошлого века. Даже поведение людей во время голодоморов, блокад, побеги уголовников – все свидетельствует о том, что психика человеческого вида способна преодолеть табу, а организм – усвоить белок.
Он сделал паузу. Толпа слабо гудела.
– Сегодня речь именно об этом. Современная наука подтверждает и без того очевидный факт: состав и свойства человеческого белка наиболее полно соответствуют потребностям организма. Ведь родная ткань содержит оптимальное соотношение биологически активных элементов и наиболее полно отвечает пищевым потребностям – примерно как молоко матери для младенца. Более того – по исследованиям разных независимых биологов, с которыми я согласен, метаболизм нашего пищеварения, сформировавшийся сто тысяч лет назад и не успевший измениться за такой короткий срок, несет в себе целый ряд характерных признаков, которые свидетельствуют, что рассчитан он был именно на переваривание белка себе подобных в качестве базового рациона.
Толпа снова зашумела, и профессор поднял руку.
– Это сложная область, где до сих пор продолжаются дискуссии, – объяснил он. – Но вы можете ознакомиться с работами Стоуна и Ли, а также с исследованиями Шепетунника. Мы не будем вдаваться в споры, был ли человеческий белок основным в рационе или всего лишь вспомогательным. Важно другое: единственная проблема, которая делает сегодня невозможным употребление человеческой ткани, – проблема чисто психологическая. Ведь людоедство являлось наивысшим символом агрессии.
Он откашлялся и продолжил с новой силой:
– К сожалению, природа людоедства свойственна именно человеку. Виды живых существ, населяющих нашу планету, привыкли конкурировать за пищевой ресурс с другими видами, но не со своим. Лишь человек разумный, внезапно оказавшись вне конкуренции, последние сто тысяч лет совершенствовался исключительно в истреблении своего вида. Сегодня, когда двадцать первый век перевалил далеко за середину, когда закончились войны, когда забыт голод даже в Африке – не без помощи вашего…
– Какого нашего попкорна? – возмутился Демин. – Совсем в маразме!
– Вашего покорного слуги, он сказал, – шикнула на него Даша.
– Что это значит?
– Это такие старинные слова.
– И нафига?
– Отвали, дай послушать.
– …когда повысился уровень жизни и сокращается преступность, мне больно, что многие люди все еще сохраняют этот врожденный рефлекс – рефлекс агрессии к ближнему. Этот рефлекс подавлен нашей культурой, но именно здесь скрыта главная опасность: он не исчез, он лишь подавлен. Еще существует, но уже не осознается. Достаточно любой нестабильности, любого толчка, чтобы он вырвался наружу, и тогда окажется, что люди снова готовы рвать и убивать друг друга за кусок мяса, собственные интересы или во имя каких-то идеалов – как сотни лет назад. И, делая это, пребывать в уверенности, что являются светочами культуры и носителями добра.
Старик снова откашлялся, помолчал, думая о чем-то своем, и продолжил с горечью:
– Изменить человеческую природу можно двумя путями. Первый путь радикальный: это вмешательство в геном. А точнее, говоря языком информатики, оптимизация генома. Пользуясь случаем, еще раз хочу поблагодарить своих коллег и учеников, с которыми мы оказались на пороге удивительных открытий. Открытий, которые могли подарить человечеству удивительную мощь души и тела. И я верю, что в будущем это обязательно произойдет! Но, как вы, наверно, слышали, два месяца назад наш институт был расформирован специальной резолюцией ООН по требованию Объединенной Церкви, исследования закрыты, а экспериментальная беременность нашей аспирантки прервана…
– Вот он на что окрысился! – произнес кто-то сзади.
– Второй путь, – продолжал профессор, – традиционен. Этим путем идет человечество последние две тысячи лет – медленный рост морали и культуры, подавление звериных инстинктов, борьба с чувством врага. Ведь двигателем любой агрессии является чувство врага. Враг в традиционном человеческом понимании – существо тебе подобное, но недостойное жизни. Его надо унизить, уничтожить и съесть. Наши предки это делали в прямом смысле, а сегодня врага чаще принято съедать в смысле финансовом или идеологическом. Но это не меняет сути! Я называю ненависть к чужой точке зрения интеллектуальным каннибализмом. И надеюсь, что сегодняшнее открытие ресторана человеческого питания в какой-то мере поможет культурному прогрессу – как эффективное средство преодоления комплекса каннибализма, живущего в каждом из нас. – Он помолчал и продолжил: – Со мной не согласны коллеги-медики, но я все-таки считаю, что главная удача моей жизни – не создание противоракового вируса и не производство органов для пересадки, а именно дешевая технология искусственного выращивания полноценной мясной ткани без убийства живых существ нашей планеты! Потому что это доказало: для того, чтобы жить, человечеству больше не нужно убивать. И сегодня я хочу поставить символическую точку, разрушив тысячелетнее табу: я утверждаю, что человеку больше не нужно убивать себе подобного, чтобы поесть запретного человеческого мяса. Я хочу, чтоб этот ресторан воспринимали не как очередную экзотическую кухню, а как символ отречения от вековых предрассудков, символ окончания эпохи зла и каннибализма. В меню ресторана – несколько блюд из человеческого мяса. Все это мясо выращивается на геноме одной клетки, взятой когда-то из тела вашего покорного слуги. И дело даже не в том, что человеческий белок ценен для питания. Вопрос, который я хочу решить этим необычным – признаюсь – предприятием, лежит исключительно в области этики. Ведь это мясо не мертвого врага, а живого друга. К которому вы испытываете не злобу и не жалость, а искреннюю благодарность за чувство сытости. Друга, которому вы несете не зло, а добро, в частности, финансовое. Хотя цены у нас вполне доступные, как вы сейчас убедитесь. Побывав в нашем ресторане, вы сможете рассказывать, что ели человечину, и никто – подчеркиваю: никто! – уже не заподозрит вас в том, что вы убийца, потому что такое даже не придет в голову! И тогда когда-нибудь настанет день, когда само слово «убийство» исчезнет из языка людей… Вы знаете, я никогда не был религиозным, хотя считаю, что религия всегда была – или пыталась быть – основным носителем добра… Не считая давления на ООН, конечно… И в сегодняшнем событии мне видятся библейские параллели. Заранее прошу меня извинить за некоторую излишнюю театральность, но мне бы хотелось закончить наше затянувшееся открытие именно так. Подобно искусителю, я предлагаю попробовать самый последний запретный плод и верю, что это откроет новую эру в познании добра и зла. Но также я хочу процитировать высказывания человека, чье имя напрямую связано с идеями любви, милосердия и прощения врагов… – В руках у него вдруг появилась крохотная книжка, и он стал с выражением читать: – Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли. Хлеб же, который я дам, есть плоть моя, которую я отдам за жизнь мира. Тогда иудеи стали спорить между собою, говоря: как он может дать нам есть плоть свою? Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть плоти сына человеческого и пить крови его, то не будете иметь в себе жизни. Ибо плоть моя истинно есть пища, и кровь моя истинно есть питие. Многие из учеников его, слыша то, говорили: какие странные слова! Кто может это слушать? Но Иисус, зная сам в себе, что ученики его ропщут на то, сказал им: это ли соблазняет вас?
– Хватит! – раздался издалека крик Валерика. – Гаси людоеда!
– Гаси людоеда!!! – взревела толпа и разом подалась вперед.
Дашку страшно сдавили со всех сторон – так, что стало невозможно дышать, мобик выпал из рук и скатился по чужим плечам под ноги, в ребрах хрустнуло, и по всей груди расплылась пульсирующая боль. Даша закричала, но уже не услышала собственного голоса сквозь громовой рев толпы и беспорядочную пальбу из травматиков.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Акула, запеченная с овощами под грибным соусом
700–800 г мако или другой акулы
1–2 столовые ложки муки
молотый черный перец
соль
2–3 столовых ложки нарезанного маленькими кубиками шпика
1–2 стручка сладкого перца
2 головки репчатого лука
2 столовые ложки маргарина
6 картофелин
0,5 л соуса белого с шампиньонами или соуса молочного с грибами
зелень

Подготовленные куски акулы посыпать солью, перцем, панировать в муке и обжарить на маргарине. Перец стручковый и лук нарезать кольцами и обжарить на шпике. Отварной картофель нарезать кружочками, положить на смазанную жиром сковороду, на него – обжаренные куски акулы, затем – стручковый перец и лук, залить соусом и запечь в жарочном шкафу. При подаче посыпать блюдо мелко нарезанной зеленью петрушки или укропа.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Сергей Игнатьев, Наталья Федина
Мельница для специй

На полке выстроились в ряд маленькие и продолговатые стеклянные баночки, закупоренные потемневшими пробками. Редкий солнечный блик, отразившись от выпуклостей сосуда, играет цветными искрами на заточенном внутри порошке. Колбы с запечатанными джиннами, они прячутся в самом темном углу комнаты, с одной стороны укрытые от солнечных лучей пропыленной портьерой, с другой – массивным выступом дубового комода. Здесь и черная дробь пороха, и снежные кристаллики соли. Ядовито-оранжевый карри и жгучая темно-красная гвоздика. Зеленая мягкость базилика, опаловая загадка имбиря, лиловые оттенки чесночной горечи.
В изгибах крутых стеклянных бедер отражается кухонный интерьер, а внутри скрыты до поры яд и сладость, похоть и боль. Все зависит от дозировки, но опытная рука отмерит щепотки в нужных долях.
Это сродни игре на скрипке, сродни любовным этюдам в раскаленном воздухе спальни. И здесь, и там важную роль исполняют такт и каданс. Шорох снимаемой кожуры напоминает о скользящем по узким коленям шелке, в шипении сковороды – томное ожидание развязки, тающее масло – как испарина на переплетенных телах. Сталь ножа стучит по разделочной доске, дробя ритм экстатического танца. И парко, и душно в кухне, ноздри щекочут волшебные ароматы, слух ласкает таинственная музыка дальних берегов. Специи могут петь.
Специи способны говорить, ты только послушай. У каждой из них свой цвет, своя мелодия, своя история.
И каждый понимает их по-своему.

* * *

– Энни, душечка, тебе уже приходилось готовить мясо? – в голосе мисс Спайси звучал подлинный интерес.
– О, Аделина, стыдно признаться, но на кухне от меня мало проку. – Энни, свежая и прелестная как пармская фиалка, залилась нежным румянцем. – Но теперь, когда я стала женой и хозяйкой дома, конечно, научусь. Вот прямо сейчас и начну! Эдвард будет доволен.
– Так я и думала! – мисс Спайси рубанула ножом, ловко разделив луковицу на две половинки. Ее щеки тоже покрывала краска, но этот оттенок розового напоминал, скорее, о пармской ветчине. – Поэтому разделала мясо заранее, новичку такое не по силам. Я решила взять нежирную вырезку – наверняка ты следишь за фигурой. Детка, передай мне еще одну головку.
Энни неловко потянулась к корзинке, из которой торчали золотистые луковые маковки. Одна, самая большая луковица, выскочила из непривычных к кухонному труду рук, весело покатилась по столу и сбила солонку, как кеглю. Зазвенела, опрокинувшись дырчатая крышечка. Белые кристаллики рассыпались по полу. Аккуратно расправив юбку, Энни опустилась на корточки.
– Ой! Говорят, соль рассыпать – к ссоре. Примета плохая.
Аделина, мисс Спайси, колдовавшая над разделочной доской, покосилась на собеседницу через плечо. Поправила ухоженным ногтем дужку очков в тонкой оправе:
– Милочка моя, плохие приметы придумали консерваторы. – Помедлила, сдерживая улыбку, и добавила: – А я всегда голосую за лейбористов. Манеры у этих господ не очень, но они – соль земли.

История первая. Соль, sal 
Цвет – белый

Давят на слух громовые такты заполярного ритма, будто безумные духи Келе барабанят по бубнам человеческими костями, – и скрипят несмазанные полозья, и хрустят по насту унты, и воет ветер, и перекликаются пьяные бегом ездовые собаки. Зрение и обоняние в деле не участвуют – смерзлись заиндевелые ресницы, потерял чувствительность нос, а вкусом завладела морская соль со сладкой нотой талого снега.
Путь по границе небытия, между белым снежным безмолвием и зеленым океанским равнодушием.
Возвращение к жизни – ласковые касания тепла, разливающегося по щекам, щекотка пропахшей псиной шкуры и отблеск огня на войлочных стенах чума.
Огонь костерка играет бликами на ее высоких скулах, маслянисто блестит в черноте раскосых глаз. В резной плошке – дурно пахнущее варево, внезапно заставляющее вспомнить горячий гоголь-моголь из детства, низкое петербургское небо, игрушечную бригантину на одеяле, крики извозчиков за подернутым изморозью окном и хинную горечь после визитов семейного доктора.
Край плошки касается губ, молчаливый приказ гласит: «Пей!»
«Не хватает соли», – хочется сказать ему, когда к языку возвращается чувствительность. «Как тебя зовут?», «Где я?». Мы дрейфовали с туманом по норд-вест-тень-норд, и глыба айсберга врезалась в обшивку, пропорола ее, как нарвал рогом. Подрядчики всегда воруют, а в Адмиралтействе кувшинные рыла, и это так же точно, как то, что белый медведь чует страх, капитан – первый после Бога, а морской дьявол всегда найдет в днище слабое место. «Ты спасла меня?», «Где остальные?», «Как тебя зовут?».
Он пытается говорить жестами, но тело не хочет подчиняться. Она терпеливо укрывает шкурой грудь, расписанную синими узорами татуировки: «Молчи, береги силы».
«Не хватает соли, – шепчет он в бреду, – не хватает». Будто в ответ влажная дорожка пробегает по иссеченной ветрами щеке, минуя рыжую щетину, попадает на непрестанно шевелящиеся губы. И это тот самый вкус – вкус соли.
Она поет ему песню, которой научил ее дед. Слова ее рождаются вместе с мелодией, она поет о том, что он должен поправляться, должен быть здоровым к тому часу, когда за ним придет ее дед, снежный дух Келе.

* * *

– Мисс Спайси, а что вы думаете обо всех этих разговорах?
– О каких, детка?
– Ну… Знаете, по поводу конца света…
– Ох, милая! Конец света ведь не повод умереть с голоду? Так что возьми нож, с этой премудростью ты точно справишься, Энни! Сделаем в мясе кармашки – да-да, небольшие прорези ножом – и спрячем в них дольки чеснока. Будет не простое мясо, а с секретом. Вы любите чеснок, дитя, или не выносите его, как все, кто часа не проживет без поцелуев?
– Ах, Аделина! С кем мне целоваться? – Энни засмеялась кокетливо, намекая, что уж ей-то конечно же есть с кем. – Эдвард еще не вернулся из командировки. И представляете, уже два дня не звонит! Я не ревную, не подумайте. В себе я уверена на все сто! Вечером он вернется, но я ни слова не скажу ему в упрек: пусть видит, я не из тех жен, что едят своих мужей поедом.
– Уверена, что сегодня? Тогда я заверну тебе с собой пару ломтей мяса для Эдварда! Оно даже не успеет остыть, пока ты добежишь до дома. Твой муж сегодня будет пахнуть чесноком, я обещаю, девочка моя! Ах, что за ночь вас ждет, что за ночь…

История вторая. Чеснок, Allium sativum 
Цвет – лиловый

– В вашем городе есть река?
Девушка обернулась на голос. Незнакомец стоял под проливным дождем, не делая никакой попытки спрятаться. Косые линии резко перечеркивали темный силуэт.
– Идите сюда, – девушка торопливо поманила мужчину под лиловый зонтик, но тот оказался слишком мал, чтобы спрятать столь плечистую фигуру.
Олаву Эйнару Бьорндалену не везло с женщинами.
Много лет назад, встретив Лив, он подумал, что проклятие снято. Она была не такой, как все, – трепетной, уступчивой, покорной. Когда он впервые коснулся ее губ, Лив лишилась чувств – вот какой нежной она была. Настоящая леди, не то что эти современные свиристелки. Олав никогда раньше не церемонился с женщинами, но сейчас решил, что уж с этой-то холодной северной феей все будет по-другому: то самое, главное, произойдет лишь после свадьбы. Лив думала так же. Не нужно было слов: он видел, как она улыбается тихонько, не поднимая лучистых глаз от очередной толстой книги.
Накануне помолвки Лив впервые сама приготовила ужин.
– Дорогая, ты же знаешь, я не ем дома. – Олав был смущен ее порывом.
Но Лив выглядела такой милой и взволнованной! Ее льняные косы отливали серебром, и отказать ей в столь милой прихоти было невозможно.
Бьорндален поднес ложку ко рту, и его тут же вырвало – прямо на крахмальную скатерть, вручную расшитую лиловыми васильками.
– Что это?!
Его крик только начал набирать громкость и не успел достигнуть крещендо, а Лив уже выскользнула за дверь. Она бежала быстро-быстро, усердно перебирая своими маленькими ножками, но ей ни за что было не уйти от Олава. У нее был лишь один козырь: он не знал этого города, а она знала. И не преминула воспользоваться этим преимуществом.
Достигнув берега Квины, Лив прыгнула в лодку и оттолкнулась веслом от берега.
Она смотрела на Олава Эйнара Бьорндалена в последний раз и показывала ему палец. Не безымянный, украшенный кольцом с редким лиловым сапфиром – подарком Олава, нет. Кольцо она давно швырнула в Квину, вызвав злую рябь на воде. Это был средний палец руки, ее маленькой нежной ручки, такой сладкой и желанной.
Олав простил бы Лив суп с чесноком, хотя шутка была злой и глупой, но вампиру не перейти бегущую воду. Кажется, он не так истолковал ее покорность. Кажется, она не мечтала превратиться в могущественную и бессмертную королеву ночи. Не хотела стать его женщиной.
Теперь, приходя в новое место, Олав первым делом спрашивал:
– В вашем городе есть река?
Дождь перестал. Незнакомка наматывала льняную прядь волос на нежный пальчик и медлила с ответом.
Луна в темном небе была похожа на чесночную дольку.

* * *

– Девушки, по сути, ангелы, но когда нам ломают крылья, приходиться летать на метле, – с трудом выговорила Энни, теребя обручальное кольцо – удивительно красивое, двух видов золота.
Кажется, история взволновала ее даже сильнее, чем слухи об огромных корейских бомбах, которые вот-вот уничтожат мир, и дожде из саранчи, намедни прошедшем в соседнем штате. Конец света отходит на задний план, когда речь идет о любви.
– Ты права, милая, как ты права. Однажды меня тоже обидел один человек. Очень обидел. И тогда я стала такой, какая есть, – миссис Спайси сухо засмеялась и повела половником, как маршальским жезлом. – Но и ему это не сошло с рук, уж поверь. Спустя годы он пришел ко мне сам. Я всегда довожу дело до конца, мои яблоки непременно становятся повидлом! Хватит грустить, дорогая, сейчас я тебя развеселю. Подай-ка мне вон ту черную баночку с попугаем на крышке…

История третья. Перец, Píper nígrum 
Цвет – черный

Капитан обещал им жизнь вечную, хрипел, сверкая белками на дочерна загорелом лице:
– Я доведу вас до этого гребаного Фонтана гребаной Юности, Дейви Джонс свидетель моим словам!
Они шли во тьме кромешной, в роях мошкары, чавкали сапогами по грязи и пропахшим тухлятиной болотам. Подсвечивая факелами, рубили переплетения лиан абордажными саблями, острые листья, гибкие побеги цеплялись за бороды и шляпы, и змеи тяжелыми кольцами свешивались с ветвей.
Закончилось все скверно. Они оказались посреди этих треклятых черных джунглей в гнилом, грибами поросшем форте времен Конкисты. По окрестным болотам с барабанным боем вышагивали красномундирные солдаты Его Величества, гребаного лицемера. Лошадиные упряжки (коняшкам повезло с их шорами – не видят всего этого ада) тащили через топи орудия. В дебрях таились жадные до плоти полутрупы, поднятые из свежих могил тарабарщиной и зельями вудуистских жрецов, долбаных дикарей.
Каждую ночь кого-нибудь утаскивали. Минувшей ночью – троих, это стало последней каплей. Со вкусом поужинав черепашьим сальмагунди, они запили его раскаленным грогом, сдобренным черным перцем. А после порешили выразить капитану недоверие. Припомнили и Дейви Джоунса, и сотни сладких обещаний. Черная метка легла в лопатообразную ладонь.
Кэп только посмеивался, дожевывая свою черепашатину:
– Не торопитесь, висельники. Глядишь, в следующий раз пожрать доведется только в аду.
Никто не решался напасть первым, поэтому они стояли вокруг и смотрели, как он ест. Капитан закончил, утерев перепачканные жиром губы кружевной манжетой, стряхнул крошки с заплетенной косицами бороды… И выхватил из-за кушака пистоли.
Кэпа и тех пятерых неудачников, кого он успел положить, схоронили в ближнем болоте. У аллигаторов нынче будет званый ужин.
Боцман принял командование:
– Джентльмены, отрывайте свои задницы от пеньков, жабья братия, таранить вас веслом во всякое место, я выведу вас отсюда, Дейви Джонс свидетель!
На выходе из форта их встретил Капитан. Ступал он не особенно уверенно, тянул вперед лопаты ладоней и пялился вперед мутными бельмами. Лицо у него было белым, как полотно, на левой щеке чернела россыпь застрявшей в коже мушкетной дроби. Как рассыпанный черный перец.
– Я обещал вам бессмертие, – прохрипел он, оскалился, двигая развороченной до кости челюстью. – И я вам его принес, гребаные ублюдки! Ар-р-р-р!

* * *

– Аррр! – захохотала Энни. – Пиррраты! Но как грубо, право слово…
– Иногда, дорогая, не помешает подсыпать перцу. Если мы, конечно, хотим, чтобы вкусовой букет был полным. Перец даст нашему блюду остроту, а карри – аромат. Индийские пряности я храню вон в том расписном ларе. Помоги мне насыпать немного карри в миску… стоп, девочка, хватит! Это очень важно – вовремя остановиться. Хотела бы и я сама это уметь.
– В вашем возрасте вы что-то еще не умеете? Ох, простите, Аделина, я не то имела в виду, вы совсем не стар…
Пятясь, Энни задела локтем дверь в комнату, та со скрипом отворилась. На письменном столе, высветившемся в проеме, лежали две пары массивных мужских часов – одна на золотом, вторая на серебряном браслете. Мисс Спайси торопливо затворила дверь. Да, она провела эту ночь – и эту, и предыдущую, и еще две ночи подряд – с мужчиной, но Энни это совсем не касается.
Какая она наивная, какая непосредственная – эта малышка, эта юная женушка. Сколько открытий ей еще предстоит.

История четвертая. Карри, Curcuma 
Цвет – оранжевый

Под покровом ночи, под расшитым цветами балдахином сплетаются обнаженные тела. Стоны и вопли, женский и мужской, мечутся по стенам, рассыпаются тенями в отсветах очага. Хриплый тигриный рык сменяется визгом мартышки.
Сложно удивить того, кто оставил свою невинность в бристольских борделях, кто знал вкус французских куртизанок, отдающий сладкой пудрой и горьким кальвадосом, и вкус хрупких тайских куколок, словно сделанных из папайи и жасмина. И гейш, пахнущих вишневым цветом и сакэ, и диких африканок с ароматом сандала и горьких трав саванны.
Но у нее получилось.
Скачущая на нем гибкая ганика, полубезумная шакти с упругими грудями, была на вкус как карри.
Все заканчивается взрывом, брызги которого орошают ее разрисованный хной загорелый живот с мерцающей в пупке искоркой сапфира. Обессиленный, он откидывается на подушки. Жадно глотает из кубка, который она протягивает ему смуглыми, блестящими от пота руками.
Он торопливо пьет фенни, но кокос и кешью не перебивают горчинку куркумы.
Не тает во рту вкус ее жадных губ, привкус карри щекочет язык, сменяясь горечью желчи. Из ослабевшей руки выпадает кубок, катится по ковру, по мозаичным плитам.
И звонко смеется фальшивая ганика, чье истинное лицо – быть агхори, служить богине Чамунда, очищая святость родной земли от оскверняющих ее чужаков.

* * *

Энни в смущении прикрывает ладошкой пухлый рот, так похожий на сердечко с праздничной открытки. Да, она теперь взрослая замужняя дама, но не готова говорить… вот так, напрямую говорить о сексе, страсти… похоти! Она, Энни, не такая. Да и Аделине это уже не по возрасту, скажем прямо!
– Долг важнее чувств, – скованно произнесла Энни, чтобы хоть что-то сказать, разбить вдребезги тишину – густую, липкую, пряно пахнущую куркумой.
– Это ты верно подметила, душечка, – рассеянно отозвалась мисс Спайси, явно задумавшаяся о чем-то своем. – Важно не брать в долг, если не можешь расплатиться! А мясо-то почти готово. Польем его растопленным сливочным маслом, чтоб не пересохло; ах, какой аромат! А не посыпать ли нам мясо тертым имбирем? – решила вдруг миссис Спайси. – Я не боюсь импровизировать – в этом и состоит мой успех. И у мужчин, и на кухне.
Порывшись в желтой плетеной коробке, Аделина вытащила странного вида сморщенный корешок.
– Какой смешной! – потянулась к нему Энни, но, рассмотрев, оттолкнула. – Хотя нет, не смешной. Скорее, жутковатый. Он похож на кисть руки с пальцами, собранными в шепотку. Я не хочу есть такую гадость.
– Не будьте ребенком, дитя, – мисс Спайси заговорщицки понизила голос. – Имбирь придает аромат мясу и делает его более нежным. Едоки становятся похотливы, а желудки их мягки. Сейчас я расскажу тебе сказку. Этой истории ты, пожалуй, не поверишь, однако мой дедушка, рассказывая ее, всегда говорил: «Не все в сказке выдумка. Есть в ней и правда. А то зачем бы стали люди ее рассказывать?»

История пятая. Имбирь, Zingiber 
Цвет – желтый

В одной прекрасной стране всегда светило солнце. Правил ею справедливый и мудрый король, щедрый и гостеприимный, и была у него дочь Анна-Ева-Лотта-Брунгильда-Фредерика – принцесса с золотыми волосами. Была она так прелестна, что затмевала собой солнце. Вот как удачно устроились жители королевства – у них было два солнца сразу.
В один прекрасный день в прекрасную Анну-Еву-Лотту-Брунгильду-Фредерику влюбился принц. Тоже, как водится, прекрасный.
– Я брошу весь мир к ее ногам, – говорил он. – Я голыми руками порву на части любого, кто посмеет ее обидеть! Да что там, любого, кто осмелится косо на нее посмотреть!
При этом принц стеснялся не только посвататься к Анне-Еве-Лотте-Продолжите сами, но даже с ней заговорить. Юноша был робок и несколько неуверен в себе – такое случается даже с наследниками короны.
Не придумав другого способа приблизиться к своей мечте, влюбленный обратился за помощью к колдунье.
– Я не могу без нее! – пылко говорил принц. – Я все отдал бы за то, чтобы коснуться ее губ! А тому, кто позволит мне провести с нею месяц, я легко подарил бы свою жизнь!
– Месяц? Что же, хорошо, – пожала плечами колдунья.
Она щелкнула пальцами, и принц начал съеживаться на глазах. Он уменьшался и уменьшался, пока не превратился в подобие сухого корешка. Юношу словно высушили на солнце.
Утром во дворце к чаю как всегда подали свежий имбирь. Принцесса разрезала один корень пополам и увидела на срезе яркую желтизну.
– Старый корень! – капризно сказала Анна-Ева-Лотта-Выпороть ее родителей за такое-то имечко. И приказала унести имбирь на кухню.
Там его промыли известковым молоком, мелко настругали, добавили сахара и сварили с апельсиновой коркой. Давно во дворце не ели такого вкусного варенья! Принцесса доставала из банки жгучие засахаренные лепестки, клала на язык и рассасывала как леденцы, думая: «Интересно, а куда же делся тот симпатичный принц из соседнего королевства? Собирается ли он сделать мне предложение?»
Банки хватило на целый месяц.

* * *

– Интересно, как там Эдвард? – Любовная история напомнила Энни о муже. – Надеюсь, он не звонит мне из-за работы, а не из-за какой-нибудь… какой-нибудь… студентки! Может быть, и мне нужно было поступить учиться? Ему всегда нравились интеллектуалки. Или самой ему позвонить? Он всегда забывает про время, оно словно утекает у него сквозь пальцы – минуты, часы… целые дни! Я подарила ему две пары часов, чтобы он носил их одновременно, но все без толку. Аделина, скажите, что мне сделать?
– Я тебе отвечу на это так: Энни, помой ба-зи-лик! Нет ничего вкуснее, чем мясо с карри, посыпанное свежим базиликом. Дорогая, у тебя же нет на него аллергии? Ну, вот и славно, вот и хорошо! А то с базиликом иногда так неловко выходит…

История шестая. Базилик, Ocimum basilicum 
Цвет – зеленый

Он стоит у плиты и готовит ужин. По радио крутят Карузо. Фартук поверх белой рубашки, воротник ее расстегнут, рукава засучены. Ему нравится эта американская антипригарная сковородка. Из американского ему еще нравятся две вещи: их машины и кино. От остального его, сказать по правде, просто тошнит.
Он готовит каннеллони так, как учила бабушка. Смешивает томатный соус с уксусом, посыпает сухим базиликом. Она научила его этому еще там, на родине, тысячу лет назад. Кулинария – его хобби.
Предмет его основной работы в соседней комнате.
Он думает о стране своего детства. Там был уединенный сумрак оливковых рощ и шумная толкотня рыбацких рынков, над предгорьями звенел тамбурин, бренчала гитара и щелкали кастаньеты.
А теперь вокруг него стылые сумерки мичиганской зимы и ядовитые огни реклам. Готические многоэтажки цвета застарелой плесени и по-мертвецки зеленое небо. И в память о былом только на мотив тарантеллы – тара-ра-ра-ти-ти-та-та – стучит по разделочной доске нож, которым он нарезает помидоры. И таким же манером трещит томми-ган, звенят стекла под бейсбольными битами и кашляет мотором лодка, бредущая сквозь туман, забитая под завязку канадским виски.
Они прочно обосновались в этом чужом мире высоких каменных домов и темных переулков, в укрепленные посольства-форпосты своей первой родины, превратив парикмахерские и мясные лавки. Те, кому это пришлось не по нраву, отправились на корм рыбам в цементной обувке или примолкли, до поры заткнутые кляпом из зеленых купюр.
Пожелание падрино исполнено в точности. Исполнивший его капореджиме может позволить себе взять паузу и хорошенько перекусить каннеллони по бабушкиному рецепту.
В соседней комнате лежат на разметанных простынях двое. Лица обоих прикрыты венецианскими масками – уродливыми носатыми личинами. Таково было пожелание падрино.
Падрино любит карнавалы, они напоминают ему о родине.

* * *

– Ты все еще переживаешь, милая?
– О чем, Аделина? Из-за Эдварда и студенток? Нет, это все ерунда. Он обещал, что в его жизни уже никогда не появится новая женщина, и сдержит слово, я знаю!
– По поводу конца света же, аха-ха-ха! Всех этих зловещих знамений, о которых без конца твердят по радио, – кругах на полях, падеже скота и о той истории с куском метеорита.
– Ах, это! Да я и думать об этом забыла, – тень тревоги пробежала по лицу Энни. Даже ребенок увидел бы, что душечка врет. Это было так мило!
Мисс Спайси потрепала глупышку по плечу.
– И то верно, моя хорошая. Знаешь, что такое настоящий конец света в нашем с тобой женском деле?
– Что, Аделина?
– Подгоревший обед и разморозившийся холодильник! – мисс Спайси победительно взметнула вверх указательный палец. – Растекшееся яйцо пашот или заплесневевший багет – вот, чего нельзя допустить, деточка. А этот мир… эти люди – они уже давно все… впрочем, не важно.
Прозвенел таймер.
Мисс Спайси хлопнула по нему ладонью, оборвав резкий тревожный звук.
– Скоро, уже скоро сядем за стол! А сейчас – перевернем куски мяса, чтобы подрумянились с двух сторон, и приправим гвоздикой. Неопытные хозяйки начинили бы ею блюдо в самом начале, забыв, что жар печи крадет аромат и делает ее жгучей. Я пользуюсь самой лучшей гвоздикой – красно-коричневой, в меру сухой, маслянистой на ощупь – покатай ее, душечка, в руке, сожми пальцами крепче, не бойся. Чувствуешь, слышишь, о чем она тебе шепчет?

История седьмая. Гвоздика, Syzygium aromaticum 
Цвет – красный

Карна, Карна, индонезийская Кармен, девочка с кретековой фабрики.
Она лежит в густой траве, круглое лицо запрокинуто к небу, в неподвижных зрачках плывут белые цветы облаков. Волосы цвета крепкого трубочного табака разметались по траве. Три цвета довлеют над всем – черная кофейная гуща, сочный травянистый и яростные всплески артериально-красного. Хамза осторожно проводит пальцем по лицу Карны, на носу и губах остается алый след. На индонезийском его имя означает «хороший человек» – какая насмешка судьбы!
Хамза впервые увидел ее год назад, проходя мимо фабрики. Его подружка Махарани с товарками вышла на перекур. Плохо перемолотые кусочки пряности с треском взрывались, осыпая курильщиц огненными искрами. И тут, ступая мягко, как тигрица, выплыла Карна. Ее невозможно было не заметить. В белых, слишком белых для такого смуглого лица зубах зажат цветок гвоздики. Заметив дерзкий взгляд соперницы, Махарани ревниво прижалась к дружку. Карна сплюнула парочке под ноги цветок – жемчужные зубы сверкнули меж смуглых щек, – а через час рассекла скулу Махарани ножом. До чего же она дерзкая, до чего неугомонная… была.
Как мелькали в пыли ее пятки, когда она уносилась вдаль от конвоя. Хамза никогда не забудет момента, когда схватил ее за руку и девчонка наотмашь ударила его взглядом. Он поднес загорелую руку близко-близко к лицу, та пахла кретеком – две трети табака и одна гвоздики. А на вкус – Хамза не смог удержаться и не лизнуть каждый маленький пальчик по очереди – на вкус все они были разным. Вот немного корицы и ананас, кориандр и кофе, вот лакрица и клубника – Карна знала, что добавить в кретек, чтобы тот не остался обычной пошлой сигареткой. Но все решил взгляд – одновременно дикий и робкий, чувственный и чистый. Хамза разжал ладонь. «Я не смог ее догнать», – врал он потом в лицо старшему по званию. Он был не очень хорошим конвойным.
Но, встретив Карну спустя полгода в каком-то притоне контрабандистов, Хамза уже не смог ее отпустить. Он плохой полицейский, он плохой человек – чтобы забыть бедную маленькую искалеченную Махарани, у него ушло не больше пяти минут, – но он стал Карне самым преданным любовником. И был им целых полгода, пока его счастье не объявило, что уходит к красавцу Даммару, который круче всех на острове гоняет на байке. Да и деньги у него водятся…
Минуты идут, а Карна все так же неподвижна. Как она прекрасна в этом алом саронге, с малиновыми цветами в смоляных волосах. Хамза не в силах видеть ее безмолвной, неживой, похожей на сломанную куклу. Это не его девочка. Его девочка – ртуть, ветер, огонь, она должна смеяться, сиять глазами, теребить его рубашку и прическу. Бедное сердце Хамзы не выдерживает.
– Хватит, хватит! – парень кидается тормошить подругу. – Я не могу больше видеть тебя такой!
Карна приподнимается, резко выдыхает воздух и смеется:
– Я сказала, что смогу не шевелиться хоть полчаса? А сейчас, негодяй, я отомщу тебе за то, что ты всю меня перепачкал вареньем! Не поеду больше с тобой на пикник, так и знай!
Карма валит Хамзу в траву, густо-густо как ковром усыпанную алыми цветами, и дарит поцелуй, сладкий, как джем из папайи, острый, как красный чили, крепкий, как добрый кретек.
Ни к какому Даммару он ее, конечно, не отпустил. Полгода назад Карна вышла за Хамзу и стала ему примерной женой. С контрабандой покончено. Влюбленные переехали на Бали, где Хамза по-прежнему работает в патруле, а Карна устроилась горничной в дорогой отель.
Ее походка все так же плавна, а поцелуи пьянят и отдают гвоздикой, хотя Карна больше не курит кретек – перешла на американские сигареты, которыми ее щедро снабжают туристы.

* * *

Блюдо удалось на славу. Золотистая корочка сверху, нежная розовая мякоть внутри – сочная даже на вид. Яркие брызги базилика разбежались по белоснежному фарфоровому кругу.
– Почему мы не положили в мясо гвоздику? – раздув ноздри, Энни жадно втянула горячий мясной аромат. – Мне показалось, вы на нее… рассердились? Ох, что я несу, до чего есть хочется!
– Она была лишней, – глаза мисс Спайси на секунду потемнели, женщина понизила голос, забормотала: – Она бы ничего не изменила. Исправить уже ничего нельзя, людей не изменишь… они всегда это делали, я не первая, нет, а исключения ничего не значат… Зачем вы боитесь его, глупцы, он наступил давным-давно…
– Дождемся, пока кушанье остынет? – спросила Энни голосом послушной девочки. Было видно, что поведение наставницы ее пугает. Но малютка так проголодалась, что съела бы собственную руку.
Мисс Спайси быстро пришла в себя. Иронично качнула головой и резким движением ножа отсекла щедрый ломоть вырезки, сочащейся аппетитным соком:
– Холодной хорошо подавать месть, но не всегда – пищу. Сними пробу, дорогуша; как, нравится?
– Бесподобно, – ответила Энни, едва не задохнувшись от восторга. – Какой необычный вкус, я ничего лучше в жизни не ела! Кстати, а что это за мясо, Аделина?
– Мясо… Ты сейчас удивишься, детка…

* * *

Борис-Наполеон Мл., мужчина в самом расцвете сил, белый бультерьер с родословной, которая произвела бы впечатление даже на виндзорских спесивцев, степенно трусил между пышных пионовых кустов по выложенной плиткой дорожке.
Остановился возле флоксов, тщательно обнюхал их нежным розовым носом. Бабочка-капустница, трепеща крыльями, опустилась на одно из бордовых соцветий.
Борис-Наполеон Мл. приглушенно зарычал. Бабочка торопливо вспорхнула и ринулась навстречу перистым стрелам облаков, несущимся по геральдическому синему полю.
Пес был внимателен к мелочам, он был полновластным хозяином вверенной ему территории. Пес не любил беспорядка.
А теперь он всерьез собирался хорошенько перекусить.
Борис-Наполеон Мл. тщательно обнюхал свою миску. Заботливая мисс Спайси припасла его любимое лакомство – сырое мясо с небольшим душком.
Бультерьер с жадностью принялся за еду. Он хрустел, он причмокивал, расправляясь с закуской, и лишь на миг замер, томно глядя в миску. Нечто чужеродное, неприятно твердое и зловредно маленькое попалось ему на зуб. Поскуливая, он попытался расправиться с неведомым сюрпризом, но нет, не вышло. Отчаявшись, пес выплюнул помеху и с прежним аппетитом принялся за еду.
Предмет, отброшенный собакой, звеня и подпрыгивая, покатился по узорчатым плиткам сада.
Это было обручальное кольцо из двух видов золота – удивительно красивое и, судя по размеру и лаконичности исполнения, определенно мужское.
В тишине сада было хорошо слышно, как надрывно кричит в доме Энни.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Запеченное мясо в имбирной глазури
1,5–2 кг свинины с кожей и небольшой прослойкой сала;
одна-две луковицы средних размеров;
два небольших свежих корня имбиря;
перец, соль;
две столовые ложки бутонов гвоздики;
свежая мята.

Для глазури: 
лимон;
небольшой кусочек корня имбиря;
100 мл воды;
2/3 стакана сахара.

Кусок свинины тщательно вымыть, обсушить бумажным полотенцем, натереть солью и перцем со всех сторон. Убрать в холодильник на 3–4 часа, чтобы мясо хорошо промариновалось.
Дно глубокой формы для запекания устлать подушкой из тонко нарезанных луковых полукружий, мяты и крупно натертого имбиря. Уложить на нее кусок свинины, залить водой настолько, чтобы она оказалась выше мяса на 3–4 см.
Накрыть форму тремя слоями фольги.
Запекать мясо в разогретой до 180 °C духовке в течение полутора часов, затем уменьшить температуру до 140 °C и готовить еще час с четвертью.
Достать свинину из духовки.
В сотейник добавить сахар, воду, варить на слабом огне. После полного растворения сахара добавить в сироп имбирь, нарезанный тонкими одинаковыми кружочками. Постоянно помешивая, варить на среднем огне в течение пяти минут, потом добавить ломтики лимона. Через две минуты шумовкой извлечь лимон.
Прогревать глазурь еще пять минут, пока не загустеет. Снять с огня и дать остыть.
Аккуратно снять со свинины кожицу, оставив на мясе тонкий слой подкожного жира.
Острым ножом аккуратно сделать в нем неглубокие надрезы в виде решетки, в каждый из получившихся ромбов воткнуть бутоны гвоздики.
Температуру духовки увеличить до 200 °C. Чистую форму для запекания выстлать фольгой, смазать растительным маслом, уложить в нее свинину, смазанную немного остывшей глазурью.
Запекать мясо в духовке еще в течение 20 минут.
Готовое блюдо немного остудить, нарезать кусочками, выложить на плоское блюдо. Украсить дольками лимона, веточками мяты и подавать на стол.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Антон Фарб, Нина Цюрупа
Дивный вкусный мир

Черносмородиновый кисель предрассветных сумерек – взбитые сливки облаков и абрикосовое зарево восходящего солнца – плескался за окном. Леопольда не сразу поняла, что ее разбудило. Сигнал телефона, настырный, как нотка кардамона в глинтвейне, не умолкал. Леопольда, застонав, перегнулась через храпящего мужа и ответила на вызов.
– Леопольда Вильямсовна? – она узнала помощницу. – Вас просят срочно прибыть на заседание Совета.
– Сейчас? Который час?
– Пять утра. Леопольда Вильямсовна, транспорт будет у вас с минуты на минуту.
– Но мне нужно… Погодите, милочка, что случилось?
Со сна голос у нее был дребезжащий, как разболтанный блендер.
– Дело государственной важности!
Под окном взревел транспорт. Муж зашевелился, просыпаясь, Леопольда соскользнула с кровати, босая, выглянула во двор – флаер, раскрашенный в цвета Мирового Кулинарного Совета, опустился прямо посреди лужайки. Так вишенкой украшают десерт.
– Леопольда Вильямсовна, вы уже выезжаете?
– Через десять минут, – твердо ответила Леопольда. – Мне нужно хотя бы умыться.
Она уложилась в восемь минут. Ни муж, ни дети не проснулись, в доме было непривычно тихо, жалась по углам винтажная мебель. Водитель распахнул перед Леопольдой дверь:
– Госпожа Леопольда…
– Вы в курсе, что случилось? – спросила Леопольда, протискиваясь на заднее сиденье.
– Никак нет.
Флаер взмыл в небо, Леопольда часто задышала, борясь с дурнотой. В пятьдесят лет отвыкаешь от предрассветных побудок – дело давно идет своим чередом, не сбоя, с авралом справится администратор. Дети уже не в том возрасте, чтобы ждать от них неприятностей, а ведь было время, когда Леопольда с мужем раз в неделю вытаскивали сына из отделения после стычек с шавермами. Что произошло? Нашествие колорадского жука на картофельные поля? Черная гниль на томатах? Очередной вооруженный конфликт между этническими и идейными борщистами из-за использования фасоли?
Под флаером, омытые компотом раннего утра, расстилались поля и леса, фермы заготовщиков и перерабатывающие заводы. Кое-где люди уже поднялись и приступили к работе.
Ближе к зданию Мирового Кулинарного Совета никогда не гасли фонари и никогда не замедлялся темп жизни – только изысканные рестораны, авторская кухня, молодежная кухня… это вам не ларьки с шавермой, жмущиеся к скучным, как овсянка на воде, многоэтажкам рабочих кварталов. Это – средоточие культуры. «Рабле», ресторан Леопольды, остался левее – отсюда не видно.
Скоро все узнаем.
Флаер заложил вираж, и взору Леопольды предстало здание Мирового Кулинарного Совета, монументальное и помпезное: сахарные кости колонн, рафинад ступеней, карамель виражей… Закружилась голова, когда флаер пошел на посадку, и на несколько минут все смешалось: Леопольда не помнила, как вышла, как ее взял под руку сам Главный Цензор, как звонко отозвался под каблуками мрамор, после смягчившись (нота шоколада в чили) ковровой дорожкой.
Высокие двери, знаменитый Круглый Зал, на жаргоне репортеров – Сотейник.
Члены Совета приветствовали Леопольду.
Верховный Секретарь, сухой, как соленая щука (всем известно, у старика – язва, именно поэтому он, беспристрастный, руководит Советом), коснулся губами ее запястья:
– Леопольда Вильямсовна, Совет обращается к вам за помощью.
Обессиленная, Леопольда опустилась в кресло.
…Глубокой ночью посреди клубничного поля опустилось летающее блюдце. Космический корабль потерпел крушение, на борту нашли лишь капитана и штурмана. Гостей из прошлого. Давным-давно отбыли они в опасную экспедицию, и, хоть для экипажа прошло лишь несколько лет, на Земле минуло три века. Сейчас астронавты отдыхали и набирались сил перед торжественной встречей.
– Мы обязаны их накормить! – воскликнул Главный Цензор. – Все эти годы они, запертые на космическом корабле, питались сублимированной пищей и полуфабрикатами! Подумайте, Леопольда, все эти годы!
Дамы из Министерства Первых Блюд согласно закивали.
– Мы обязаны продемонстрировать им всё, на что способны, смягчить шок от прибытия к далеким потомкам!
Пышный, как хлеб на закваске, Глава Отдела Этнических Кухонь прочувствованно вздохнул. Верховный Секретарь, видимо вспомнив о своей диете, пригорюнился. Цензор продолжал:
– Но мы не можем оглушить их рецепторы высокомолекулярной кухней. Именно поэтому, Леопольда Вильямсовна, мы вызвали вас – крупнейшего специалиста по исторической кулинарии. Это должно быть нечто особенное! Нечто запредельно вкусное! Но – не нарушающее их привычек.
– Из какого они века?
– Вторая треть двадцатого столетия, – прошептал Секретарь. – Этнические россияне.
Леопольда нахмурилась, припоминая.
– Позвольте, – она поднялась, в волнении прошлась по залу. – Самое распространенное блюдо в России второй половины двадцатого века – шаверма. Также популярна была пицца. И еще – биг-мак, но рецепт его утерян во время Булимии. Не можем же мы угощать астронавтов шавермой!
Горестный вздох пролетел над членами Совета. Министр салатов закрыл лицо руками. Пальцы у него были в перевязочку, как молочные сосиски. Горе его было велико.
– Подождите! – Леопольду осенило. – Вы их расспросили?
– Да, – секретарь заглянул в лэп-топ, – мы расспросили их о привычном меню. Астронавты утверждают, что питались курицей с рисом, салатом «витаминным», супом «харчо», паровой треской, также упоминали «ромштекс с картофельным пюре» и некие «битки домашние». Большинство названий нам ни о чем не говорит.
– Мне тоже, – призналась Леопольда. – Кроме, наверное, харчо. И, кажется, ромштекса. Мы пойдем немного другим путем. Мы предложим им русскую традиционную кухню. Кулебяки! Расстегаи! Суточные щи! Кулеш! И конечно же ее вершину – шашлык!
Совет аплодировал стоя.

* * *

– Уф-ф-ф! – выдохнул Кондрат и отвалился на спинку стула, блаженно щурясь. – Давненько я так не жрал. А, капитан? Это тебе не паста из тюбиков, будь она неладна.
Штурман Кондрат Сергеев, массивный, широкоплечий, с отросшей за время полета огненно-рыжей бородой, всегда отличался здоровым аппетитом и от сублимата во время перелета откровенно страдал. Было что-то хищное, звериное в его манере набрасываться на шашлык и рвать зубами сочное мясо.
Вячеслав Евгеньев, капитан звездолета «Арбонат», долговязый и сухопарый, с вытянутым лошадиным лицом и грустными глазами бассет-хаунда, поковырял во рту зубочисткой, икнул и подтвердил:
– Да, три года без нормальной еды – тяжеловато. А все-таки зря мы так накинулись. Желудок-то отвык.
– Да ладно! – беспечно махнул рукой Кондрат. – Потомки наши, Слава, пожрать не дураки, а уж с несварением точно научились справляться. Дадут какую-нибудь таблеточку – и будем мы такие же, круглые и лоснящиеся.
И тут Вячеслав не мог не согласиться. Потомки, они же обитатели двадцать третьего столетия, отличались изрядной упитанностью, здоровым румянцем и благодушием вечно сытых людей. К еде они вообще относились трепетно и очень волновались, понравилась ли предкам кулебяка и не жидковат ли кулеш. В конце трапезы (на банкет по случаю эпохального события это не тянуло – без официоза, по-домашнему) к ним вышла и раскланялась, принимая комплименты, сама шеф-повариха – полненькая тетка с ямочками на щеках и старомодной даже по меркам двадцатого века прической. Ее еще как-то очень смешно звали, но обалдевший от вкусовой симфонии Вячеслав не запомнил имени.
– Ладно, – рубанул капитан, расправившись с десертами. – Хватит о брюхе радеть. Надо о делах думать. Эй, дружище! – подозвал он официанта. – Кто тут у вас главный?
– Леопольда Вильямсовна, – доложил круглый, как колобок, мальчишка.
«О, точно», – вспомнил Вячеслав и досадливо сморщился:
– Да не в ресторане! Кто командует парадом?
– Парадом? – не понял официант.
– Ну, церемонией, процедурой, не знаю, как тут у вас заведено. Где представитель Мирового Совета? Кому поручено нас встречать?
– Мне, Славочка, – царственно вплыла в зал сама Леопольда Вильямсовна, неся в руках креманки с мороженым. – Мне и поручено. Вы кушайте, кушайте, а то растает. Ванильное, по рецептам Баскина и Робинса, все ингредиенты аутентичны!
– Кхгм, – прочистил горло капитан, пока Кондрат, сладострастно урча, набросился на мороженое. – Так вы – член Совета?
– Не просто член, – горделиво подбоченилась повариха. – Я – эксперт по исторической кухне при Мировом Кулинарном Совете, лауреат семи звезд Мишлена и шеф ресторана «Рабле». К вашим услугам.
Вячеслав машинально погладил шрам, заработанный им при высадке на третью луну Урана.
– Подождите, – попросил он. – При чем тут Кулинарный Совет?
– А какой же еще? – удивилась Леопольда.
– Мировой!
– Ну он и есть – Мировой Кулинарный Совет.
Кондрат хрюкнул:
– Это что же получается – миром управляют кухарки? Все по заветам классиков?
На «кухарку» Леопольда демонстративно обиделась, надув щечки.
– Да будет вам известно, – сообщила она, уперев руки в бока, – что лишь благодаря Кулинарному Совету человечество смогло выжить во время Булимии!
– Какой еще Булимии? – не понял Вячеслав.
Рассказ Леопольды с трудом укладывался в голове. Эпидемия Булимии, вспыхнувшая в начале двадцать первого века, привела к страшнейшему кризису, поставив род человеческий на грань вымирания. Сто процентов населения планеты Земля утратили способность испытывать чувство сытости. Костлявая тень голодной смерти нависла над человечеством. Повальное обжорство уносило тысячи жизней каждый день. Лекарства не помогали. Вомитории, спешно построенные при каждом общепите, ситуацию только усугубили. И лишь возникновение Кулинарного Совета, написание Свода Правил Высокой Кухни и Законов Правильного Питания, полная смена парадигмы воспитания, переоценка духовных и материальных благ позволила спасти человечество от вымирания.
«Жить, чтобы есть» – вот девиз, наполнивший смыслом существование последующих поколений. Поиск новых вкусов, изысканность насыщения, стремление побаловать себя – лишь это смогло превратить безудержное обжорство в прекрасную жовиальность. И даже те, кто, в силу малой образованности и недоразвитости вкусовых сосочков, предпочитал банальный фастфуд («шавермы», как презрительно обозвала этих несчастных плебеев Леопольда), – даже они научились искать, что бы такое пожрать, до сих пор нежратое.
Были забыты распри и войны; достигнуто изобилие.
И вот уже третий век человечество благоденствовало в Мире Большой Жратвы.
– Фантастика, – только и смог выговорить Кондрат.
Капитан Евгеньев промолчал.

* * *

Астронавты оказались милыми мальчиками, ровесниками младшего сына Леопольды – по двадцать пять лет, – серьезными, умными, только очень уж худенькими и ершистыми. Совет, впервые столкнувшийся с гостями из прошлого, поручил их заботам Леопольды.
Славе и Кондрату до всего было дело. Они желали знать, как живут «потомки», и Леопольде ничего не оставалось, как отменить все текущие дела и устроить астронавтикам экскурсию.
Совет предоставил ей флаер, и начать Леопольда решила с экскурсии в Музей Культуры Еды. Конечно, лучше всего экскурсию провел бы Цензор, но у него обострилась язва. Министры же были слишком заняты…
В наваристом бульоне августовского полдня жужжали редкие флаеры, не спеша приземляться на территории музейного комплекса, – были летние каникулы, и у слушателей школьной программы нашлись занятия поинтересней.
Леопольда мягко приземлилась, астронавтики выпрыгнули на траву, сочную, как салатный микс, сбрызнутый соком лайма. Впереди, в тени деревьев, притаилось первое здание экспозиции, посвященное истории мировой кулинарии. Будучи студенткой, Леопольда дневала и ночевала там, рассматривая фотокопии знаменитейших трудов Белоцерковской и Высоцкой, с благоговейным трепетом замирая перед репринтом книг Похлебкина, зардевшись, проскакивала зал сетевого питания – все эти бесчисленные «рестораны», столь близкие сердцу шавермы и сегодня! как можно было! Впрочем, астронавтов история не интересовала, по крайней мере, добулимийная эра.
Слава и Кондрат жались друг к другу. Леопольда извлекла из багажника корзинку с припасами – истощенные ребятки уже часа три без еды! – и принялась расстилать поверх травы скатерть.
– Помилуйте, Леопольда, зачем?! – простонал Слава.
– Для подкрепления. Комплекс большой, ходить долго. Совместим вводную лекцию с ланчем.
С хрустом развернула она вощеную бумагу, и над поляной поплыли ароматы ростбифа, французской горчицы и свежего салата. Кондрат судорожно сглотнул, глядя на сандвич.
– Кушай на здоровье! – расплылась в улыбке Леопольда.
Мальчик вгрызся в угощение. Слава следил за ним с настороженной улыбочкой. Слава вообще ко всему относился настороженно. Непростая судьба у мальчика, что и сказать! Экипаж потерял, сам едва не угробился. И чего не хватало им на обжитой и уютной Земле?.. Впрочем, понятно, чего. Еще два дня назад Леопольда поинтересовалась, что же за салат такой – «витаминный», что представляют из себя другие упомянутые блюда, и нашла их только в бездушных, как галета, справочниках по советской (был такой период в истории России) кулинарии. Нет, наверное, можно было и отварную курицу приготовить интересно, и морковь с капустой – тоже, но картинки в древней книге свидетельствовали об обратном.
А потом еще три года – на «кубиках» сидеть!
Станешь тут желчным, как Главный Цензор, на днях категорически запретивший добавление желатина в ланспик и обвинивший в использовании вкусовых ароматизаторов один из модных ресторанов…
– Славочка, – попросила Леопольда, – покушай.
Славочку слегка передернуло, но мальчик он был вежливый, из таких со временем хорошие администраторы получаются, и поэтому взял сандвич.
– Растолстеем мы на ваших хлебах, Леопольда.
– Ну и хорошо, ну и ладно! А то посмотрите на себя – суповой набор, а не молодые люди. На вас таких девушки-то не посмотрят, кому охота об кости биться!
Мальчики смутились. Леопольда даже рассмеялась, так мило у них это получилось. После трапезы они отправились бродить по музею.
Сначала все шло хорошо: Леопольда подготовилась к экскурсии, на вопросы по истории отвечала с ходу, в датах не путалась. Когда она рассказывала об образовании Мирового Кулинарного Совета, Кондрат воскликнул:
– Прямо пищевой коммунизм!
– Не говори ерунды, – окоротил его Слава. – Обычное потребление. Живем для того, чтобы есть. Надо же так переврать… Скажите вот, Леопольда, музей называется музеем культуры. Но где же она? Где же культура?
Они только что вышли из здания, посвященного натюрморту, и Леопольда еще пребывала в эйфории, поэтому не сразу поняла.
– Где культура? Где книги? Картины?
– А что мы, мальчики, до сих пор смотрели? – удивилась Леопольда. – Книги, скульптуры, картины. Чего вам еще?
– А классика? – наседал на нее Слава. – Что вы помните из классики? Разве этому, – он сделал широкий жест, – учил нас, например, Чехов?
Леопольда хитро улыбнулась. Только недавно перечитывала она избранные места любимого автора и могла теперь процитировать: «Но вот наконец показалась кухарка с блинами… Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки… Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной… Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет! Подтыкин взглянул на дело рук своих и не удовлетворился… Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок сёмги, кильку и сардинку, потом уж млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот»…
Мальчики в свою очередь разинули рты.
– Человек слишком долго ограничивал себя, – мягко сказала Леопольда. – Слишком долго изобретал ложные ценности. Но всегда и во все времена самые проникновенные строки писались об истинно дорогом: о еде. И даже спутниц жизни подбирали по тому, как женщина готовила… да что там говорить! Рыцарский меч – не что иное, как метафора шеф-ножа. Вы этого еще не понимаете, бедные. Но вы обязательно поймете!
Она повела их дальше, туда, где сквозь зеленый полумрак просвечивало классическое здание корпуса Современной культуры – похожее на бисквитный, украшенный кремовыми розами торт.

* * *

– Полная безнадега, капитан, – развел руками штурман Сергеев, выдохнул, хлопнул рюмку водки и захрустел маринованным огурчиком. – Эх, этот бы огурчик, да на «Арбонат» в конце второго года!
– Алкоголик, – брезгливо скривился Вячеслав. – В чем безнадега-то?
– Да во всем! Вчерась вон с «шавервами» пообщался. Пролетариат, как же! Такие же брюхоголовые, как все! Одна разница – жратву любят простую, да побольше, и чтобы майонезиком заправить да кетчупом. Нет тут классовой борьбы, Слава, и быть не могет. Какая, к чертям, классовая борьба, когда класс всего один – класс едоков за лучшее будущее?!
Кондрат, разволновавшись, вскочил из-за стола и прошелся по гостиничному номеру. Над кроватями висели натюрморты с едой, покрывала расшиты узорами из ягод и фруктов. Вся мебель в номере сделана из странного пластика, внешне напоминавшего мармелад в сахарном песке.
– Жрать, жрать, жрать! – раздраженно повторил Кондрат, схватил из вазы на столе яблоко и впился в него зубами. – Рецепты, специи, маринады! Температурные режимы! Степени прожарки! Да их ничего больше не волнует, потомков наших! Вообще ничего! Желудочно-зависимые идиоты!
Вячеслав меланхолично очистил банан, откусил, прожевал и очень спокойно возразил:
– Быть такого не может. Человек – царь природы. Венец творения, по поповской терминологии. И чтобы плод миллионов лет эволюции, существо, покорившее природу, слетавшее в космос и способное к творчеству, – низвело смысл своего существования до утрамбовывания пищи в желудок? Не верю. Бред.
– Ха! – Кондрат метнул в него газету. – Почитай! «Кулинарный вестник»! Последние события в мире. Ожесточенная дискуссия: запекать ростбиф при низких температурах или при высоких? Как правильно: «шаурма» или «шаверма»? Сколько кусочков шашлыка следует нанизывать на шампур? Есть ли будущее у высокомолекулярной кухни? Прям дух захватывает от заголовков. Какая волнительная, напоенная приключениями духа жизнь у наших потомков!
– Должны быть недовольные. Обязаны быть. В таком-то мире! Обязательно найдутся люди, желающие странного. Того, что нельзя намазать на хлеб или запечь с базиликом! Не жратвой же единой жив человек.
Капитан протянул руку за следующим бананом, но вовремя спохватился и взял пульт от телевизора.
– Только не это! – взмолился штурман. – Там же одни кулинарные передачи! И реалити-шоу «Кто больше сожрет»! Я не выдержу!
– Выдержишь. В кольцах Сатурна выдержал – и тут выдержишь.
Одна из стен номера превратилась в гигантский экран немыслимой четкости изображения. Как и предрекал Кондрат, на экране некто толстый в белом колпаке жизнерадостно стучал ножом, нарезая помидоры и огурцы. Рядом околачивался еще один жирдяй, в розовом слюнявчике, быстро уплетая салат по мере его приготовления.
– «Быстрая еда», – прокомментировал Кондрат упавшим голосом. – Самое популярное шоу сезона. Выключи, а?
Но выключать не потребовалось. Картинка вдруг мигнула, сменившись заставкой канала, и наполненный тревогой женский голос заговорил:
– Уважаемые зрители! Мы прерываем нашу программу для экстренного сообщения!
На экране появилось приземистое здание, из окон которого валил дым. Ракурс сменился: интерьер здания, похожего на цех, был щедро заляпан кровью. Кондрат поперхнулся яблоком и сел прямо. Вячеслав отложил банан.
– Полчаса назад, – продолжил вещать голос, – группа неустановленных лиц совершила подрыв автоматизированной скотобойни. В результате теракта, уже третьего за этот месяц, было уничтожено более сорока тонн отборной аргентинской говядины. В теракте подозревают арт-группу веганов и сыроедов, известную манифестом «Мое тело – храм, а не кладбище».
– Вот оно, – прошептал Кондрат. – Все-таки они существуют!
– Ага, – согласился Вячеслав. – Подполье. Я же говорил.
– …никто из сотрудников не пострадал. Полученный фарш будет использован для художественной инсталляции «Лучше кладбище, чем компостная куча». Инсталляция будет демонстрироваться в Музее Культуры Еды на протяжении ближайших двух недель. Приятного аппетита, уважаемые едоки!

* * *

Леопольда рыдала, комкая платок, белый, как меренга. Цензор негодовал. Цензор – огромная сушеная щука – бил плавниками и разевал пасть, демонстрируя Леопольде острые зубы.
– А потом… – задыхаясь и всхлипывая, продолжала она, – а потом я пыталась их сама отыска-ать!
– А их, конечно, нигде не было.
Кабинет Цензора был выдержан в минималистическом стиле и сверкал, как хорошая кухня. Стекло и металл, шершавое дерево, пищевой пластик… Даже стол Цензора был стилизован под разделочную поверхность. Цензор ткнул пультом в висящий на стене экран, и он ожил, демонстрируя запись со скрытых камер в окрестностях гостиницы.
– Вот. Если бы вы, Леопольда, сообщили в Комитет Гастрономической Безопасности раньше, сразу, как обнаружили, что астронавты пропали, – мы бы не потеряли драгоценное время. А теперь поздно.
– Что – поздно?!
У нее сердце зашлось, словно в тот раз, когда Леопольда вытащила профитроли из духовки, а они опали, сплющились прямо на глазах.
– Они у сыроедов.
…Леопольда очнулась, когда ее обрызгали водой. Помощница Цензора склонилась над обмякшей в кресле Леопольдой, заглядывая в лицо со смесью интереса и брезгливости (точно Леопольда – кастрюля, на две недели позабытая в холодильнике). Цензор наблюдал за всем этим со стороны, сидя за столом.
– И как же? И что же? – прошептала Леопольда. – Бедные мальчики…
Цензор кивком отпустил помощницу.
– Что же, что же… Это уже проблема Комитета. Много власти себе забрали эти веганы. Если вдуматься – психически неуравновешенные создания. С другой стороны, питание – личное дело каждого. У себя на кухне можете хоть под майонезом мясо запекать – слова не скажу. Иное дело – публичность.
Тут Цензор нехорошо примолк и посмотрел на Леопольду, оценивая степень прожарки. Для себя ее Леопольда определяла как well-done, уже готова совсем, снимай, а то передержишь!
– В общем, двое мальчишек – это ерунда. Желудки крепкие. Перебесятся – вернутся. Я вызвал вас даже не поэтому. И не вследствие вашей преступной халатности. Я, Леопольда, сомневаюсь в вашей профессиональной пригодности!
Кровь прилила к щекам свекольной волной. Да как он может, сухарь, корка черствая, вобла твердокаменная, как может он, хроник желудочный, сомневаться в ее профессионализме! Леопольда вскочила, набрала побольше воздуха, чтобы ответить.
– Вы знаете, что они ели эти три года?
– Тюбики, – удивленно произнесла Леопольда.
– Вот.
Цензор поднял что-то со стола и швырнул Леопольде. Она едва поймала – тюбик, как с горчицей или хреном, летел прямо в лицо. Повертела в пальцах, прочитала: «Каша гороховая». Ну да, ну да, мальчики говорили: все уже готовое, да и невесомость там, выдавливаешь в рот из индивидуальной упаковки… Надоедает, наверное.
– Попробуйте. Попробуйте, Леопольда.
– Да что я, гороховой каши не ела? – пробормотала она, растеряв свой пыл.
– Пробуйте!
Леопольда скрутила колпачок и послушно выдавила в рот порцию каши… Это было… Это было непередаваемо. Никогда в жизни Леопольда не ела ничего более гадостного – даже во время исторических экспериментов, когда приходилось и овсяного киселя отведать (это Леопольде он не нравится, а другие с восторгом кушают), и молочной сыворотки, да и экзотические рыбные соусы пробовала Леопольда. Но не это.
Казалось бы – горох. Его ярко выраженный вкус сложно чем-то испортить.
Но разваренная гомогенная масса по аромату напоминала разве что мокрую тряпку.
Леопольда еле сдержалась, чтобы не выплюнуть ее.
– Ну как? – с участием спросил Цензор. – Гадость? Это вы, Леопольда, еще не пробовали так называемый «творог с черникой». И что же? Молодые люди, три года питавшиеся тюбиками, вдумайтесь, тю-би-ка-ми, сбегают из-под вашего крылышка. Какой вывод я сделаю? Что ваши кулебяки, Леопольда, ваши знаменитые расстегаи либо готовите не вы, либо они – просто широко разрекламированная гадость. Я рекомендую вам закрыть «Рабле» – после того, как дело получит огласку, к вам все равно никто, кроме шавермы, не придет.
Леопольда покинула его кабинет, так и сжимая в онемевшей руке тюбик. Что же это? Как же это? Про духовность расспрашивали, а сами – к сыроедам? После тюбиков?!
Озарение, внезапное, как сбежавший кофе, накрыло Леопольду.
Если ничего страшнее тюбиков не пробовала она, то кто пробовал? И кто сказал, что это – плохо? Ведь можно безвкусием гарнира оттенить блестящий жирным боком айсбан или туго набитые, белые на срезе, под лопнувшей кожицей, мюнхенские колбаски! Ведь можно упомянутый «творог с черникой» сделать частью сложного десерта, подчеркнув им лаконичность панакоты!
Леопольда улыбнулась.
Ну, Цензор. Язвенник старый. Рапан ты переваренный, резиновый.
В отставку – тебе пора.
Тебе, не мне.
Потому что тех тюбиков на никому не нужном корабле Славы и Кондрата – тысячи. Запас-то делали из расчета на полный экипаж и много-много лет.

* * *

– Кушайте, ребята. Не стесняйтесь. Тут все натуральное.
Вячеслав сцепил зубы и с трудом удержался от стона. Судя по выражению лица Кондрата, тот едва не завыл. Стол веганы накрыли, скажем так, экзотический. Не кубики и тюбики, как на «Арбонате», но и не разносолы Леопольды («гастрономический разврат» – охарактеризовал для себя питание последних пары дней капитан).
На столе арт-группы наличествовали: сырая кукуруза и яблоки, грецкие орехи, свекла – тоже, разумеется, сырая, – и проросшая пшеница.
– А главное – полезно! – убеждала астронавтов Мила.
А по тебе не скажешь, едва не прокомментировал Евгеньев. Выглядела Мила, идейный вождь и вдохновитель кулинарного подполья, мягко говоря, не ахти. Худющая, аки жердь, бледная, словно смерть, с прической «ирокез» и темными мешками под глазами… Глаза, правда, горели праведным огнем аскезы.
– И вкусно, – продолжила Мила с упорством фанатика. – Это же истинный вкус. Не какой-нибудь там кетчуп или приправа, а вкус продукта, не испорченный поваром! Великая редкость в нашем мире! В конце концов, природа нас сотворила не ради того, чтобы мы украшали рюмку коньяка ломтиком лимона! В сыроедении, вегетарианстве и веганстве лежит спасение человечества от Булимии! Хватит громоздить нелепости рецептов! Хватит усложнять! Назад, к природе, к первоисточникам!
– Скажите, Мила, – вкрадчиво спросил Кондрат, сглотнув слюну и мужественно хрумкнув сырой морковкой. – А много вас таких… подпольщиков?
– По-разному, – пожала костлявыми плечами Мила. – Есть проходимцы. Воздержанцы. Ну, эти… Которые к нам приходят лишь затем, чтобы потом острее ощущать вкус убитой плоти. Есть извращенцы, пресытики, им все равно, что жрать, лишь бы новенькое. Есть всякие язвенники да гастритчики с диабетиками, им деваться больше некуда, в большом мире разве удержишься от соблазна? Настоящих, идейных сыроедов мало. Единицы. Но именно нами живет движение.
Капитан взял два грецких ореха в руку, сжал кулак. Треснула скорлупа, острые осколки впились в ладонь. «Не то, – подумал Вячеслав в отчаянии. – Снова не то. Те же яйца, только в профиль, как говорили в благословенном двадцатом веке. А мы-то мечтали – вот вернемся из экспедиции, а будущее уже наступило, потомки встречают цветами у трапа, и ждет нас мир, в котором хочется жить и работать… Ага, как же! Мир, в котором хочется жрать. Ибо нет теперь другой цели у человека, кроме как набить свое брюхо».
– Надо валить, капитан! – склонившись к уху Евгеньева, прошептал Кондрат. – Валить, пока не поздно, пока мы сами не зажрались до скотского состояния!
– Куда валить?! – одними губами ответил Вячеслав.
Штурман схватил его за руку и отвел в сторону.
– Я все просчитал. Там, на стоянке, – флаер. Ключи в зажигании, эти травоядные вообще нюх потеряли. До космодрома – часа три лету…
– А потом? Потом – куда?!
– На «Арбонат»! Там мезонного топлива – еще на год полета. Оверсаном, до Плутона и обратно!
– А смысл? – простонал Вячеслав.
– Релятивистский эффект! – выпалил Кондрат. – Если выжать скорость по максимуму – на Земле пройдет больше ста лет! Ну не может это жрачество столько продержаться! Обожрутся и передохнут от ожирения! Зуб даю!
Вячеслав глубоко вздохнул. Терять тут было нечего.
– Ладно, – махнул он рукой. – Погнали.

То ли Мила не соврала насчет очищающе-прочищающего эффекта проросшей пшеницы, то ли дело было совсем в другом, но впервые после приземления капитан Евгеньев почувствовал себя живым. Словно и не было в его жизни нескольких дней чревоугодия, и снова капитан был молод, отважен и быстр. Ну, пускай не так быстр (пара лишних килограммов успела отложиться на талии), но уж решителен – точно!
Флаер угнали без проблем. Штурман легко разобрался с управлением и погнал легкую, послушную машинку на бреющем полете в сторону города, подальше от землянок сыроедов. Кондрат гнал по полной, как тогда, во время метеоритного дождя на Каллисто, когда погиб десантный бот с экипажем, полдюжины смелых парней отдали свои жизни ради знания – знания, никому не нужного в двадцать третьем веке…
– Левее бери, – скомандовал капитан. – Видишь вон то здание, на пирог похожее? Между ним и вон тем тортом бери, там еще небоскребы типа галет должны быть… тьфу ты, вот гадость прилепилась-то, а?
– Да помню я, шкипер, помню! – горел азартом штурман. – Что я, космодром не найду? Я, старый космический волк! Может, в магазин заскочим по дороге – за консервами?
– Я тебе дам консервы! – взъярился Вячеслав, но Кондрат весело скалился в ехидной ухмылке, и капитан похлопал его по плечу.
– Вот он, родимый! – выкрикнул Кондрат, закладывая вираж. – Вот он, «Арбонат» наш дорогой!
Флаер спустился к заросшей густой травой глади космодрома.
– Что-то не так, – нахмурился Вячеслав. – Откуда здесь столько машин? И что за иллюминация?
Приплюснутая тарелка звездолета была подсвечена снизу и сбоку, а рядом, на парковке, глянцево поблескивали флаеры, похожие на заварные пирожные.
– Засада, – напрягся Кондрат. – Будем прорываться с боем.
– Не похоже, – покачал головой Евгеньев. – Слышишь? Музыка играет, кажется.
Люк звездолета распахнулся, и под торжественную музыку навстречу астронавтам два упитанных поваренка вынесли серебряное блюдо с едва прожаренным, еще дымящимся куском мяса в обрамлении до боли знакомых плюх тюбичных гарниров.
За поварятами горделиво, улыбаясь всеми своими ямочками, шествовала Леопольда.
– Стейк, – объявила она торжественно. – Прожарки rare. С гарниром из космической еды! Кушайте, милые мальчики, кушайте. Добро пожаловать в ресторан «Тюбики»!
У Вячеслава потемнело в глазах.
– Безнадега, – прошептал Кондрат. – Эти всё переварят.

Киев, февраль 2013 

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Фирменный стейк от «Стерха»
На традиционный стейк идет толстый или тонкий край длиннейшей мышцы спины говяжьей туши. Однако в наше время общество отказалось от убийства животных ради еды в пользу синтетического белка. 
Синтетический белок – это польза без боли! Используйте синтетический и соевый белок фирмы «Стерх», и вы познаете вершины кулинарного блаженства! 

Банка углеродного концентрата № 1 «Говяжий» от «Стерха»
200 гр структурированной сои «Стейк» от «Стерха»
Соевое масло для жарки – 50 г
Черный перец, мускатный орех, соль – по вкусу

Откройте банку углеродного концентрата № 1 «Говяжий», аккуратно перемешайте. При образовании большого количества естественного осадка – процедите. Добавьте 150 мл кипяченой воды (температурой 50–60 °C), взбейте до образования однородной массы. Две пластины структурированной сои «Стейк» замочите на полтора часа в полученной массе, периодически переворачивая.
Нагрейте сковороду-гриль, смажьте соевым маслом. На сильном огне обжарьте полученные стейки до желаемой степени. Готовый стейк выложите на теплую тарелку, накройте фольгой и дайте «отдохнуть» несколько минут.
Гарнируйте овощами аль денте и, для придания особенно изысканного вкуса, синтетическим соусом «Крабовый» от «Стерха». Приятного вам аппетита!

Традиционно различают шесть степеней прожарки стейка:
Практически сырое, прогретое мясо – (extra-rare или blue) – быстро запечатанное на гриле мясо.
С кровью (rare) – непрожаренный с кровью, обжаренный снаружи, время приготовления 2–3 минуты.
Слабо прожаренный (medium rare) – розовый сок, без крови, время приготовления – 4–5 минут.
Средне прожаренный (medium) – светло-розовый сок, время приготовления – 6–7 минут.
Практически прожаренный (medium well) – прозрачный сок, время приготовления 7–8 минут.
Прожаренный (well done) – совершенно прожаренное мясо, без сока, время приготовления – 9–10 минут.
НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Виктор Глумов
Гость

Пролог

Балаклавские скалы, нагретые июньским солнцем, пахнут золотистой пылью, можжевельником и чабрецом. На плоских камнях, поросших серебристо-зеленым лишайником, ящерицы греют сероватые бока. Ветер колышет ковыль, похожий на длинные пучки седых волос.
Еще не выгоревшие склоны гор усеяны кругляшками овец, которых пасет босоногая ребятня с выбеленными солнцем волосами. Всё как двести, пятьсот и тысячи лет назад. Кажется, что или катастрофа миновала этот райский уголок, или просто время здесь остановилось.
Когда солнце скатывается к западу и касается старинной башни на вершине горы, долина наполняется радостными детскими возгласами, и кругляши овец сливаются в лавину, несущуюся по склонам.
Наступает благословенная пора, когда можно окунуться в прохладное море, открыть под водой глаза и увидеть дробящийся волнами солнечный диск.
Загнав овец в стойла, конопатый мальчишка с шелушащимся носом громко свистит, и на тропинке, что тянется вдоль стены из дикого камня, собираются все дети поселка.
Босоногие, они с гиканьем бегут наперегонки, догоняя закатное солнце. На Утесе спускаются по обрывистому склону и, не раздеваясь, прыгают в воду, где плещутся, пока не начнут дрожать от холода.
Сегодня погостить к тетке приехала инкерманская девочка с ярко-синими глазами и русыми кудряшками. Ее отпустили поиграть с детьми.
У гостьи болит горло, и она не ныряет, ждет на берегу, кутаясь в платок. Поглядывает на стену, ограждающую дома внизу, на набережной.
Заводила с облупленным носом садится рядом, легонько толкает ее локтем в бок:
– А ты чего не идешь?
Девочка зябко поводит угловатыми, острыми плечами:
– Тут место нехорошее.
– Да ладно. Место как место.
– Все рассказывают. А еще у вас тут Странник.
Мальчишка демонстративно смеется, косится с любопытством и опаской.
– Батя говорит, то всё сказки.
Девочка упрямо машет головой:
– Меня дед пугал. А он просто пугать не будет. Странником этим, который ворует тела.
– Да ладно! – вскрикивает мальчишка уже с любопытством, ёрзает на камне и усаживается у ног девочки.
Замерзшие ребята по одному вылезают из воды и располагаются вокруг. Их глаза светятся любопытством.
– Наши взрослые не любят об этом, – гнусит долговязый Яшка. – Что-то страшное случилось – да, но нет никакого Странника. А вдруг врут? Расскажи, а?
Девочка закатывает глаза и делает вид, что не хочет рассказывать. На самом деле ей нравится быть в центре внимания, а особенно нравится, когда на нее вот так, с обожанием, смотрит белобрысый Ян.
– Ладно, – вздыхает она и начинает, пытаясь говорить так же, как дед, – со знанием дела, серьезно: – Вас пугали, что с незнакомыми разговаривать опасно? Да, пугали. Потому что… Потому что тут… Вот прям здесь, в этой скале… Скала эта была живая, с душой. Злая была скала, и рядом, вон в тех домах внизу, никто не селился. А потом скала решила, что плохо, скучно быть каменной. И душа… Дух скалы вселился в человека. И теперь если встретится странник на пути, в нем может быть дух горы. Он заберет ваше тело… Ну, поселится в вас и пойдет дальше…
– Мы его камнями закидаем, – испуганно прошептал один из малышей, поднял булыжник и замахнулся на воображаемого врага.
Девочка наморщила нос, пытаясь вспомнить, как рассказывал дед, а рассказывал он очень страшно, и лицо делал такое ужасное…
– Не пытайтесь поймать или убить его – бегите, – вскинув голову, проговорила она нараспев. – Потому что Странник – лишь сосуд, вместилище прорвавшегося в наш мир чужака.
Воцарилось молчание. Девочка с торжеством рассматривала испуганные лица приятелей. Губы Яна скривились в усмешке:
– Хорошая байка. Но все равно – не было никакого Странника и злой скалы, – он пнул камень – все напряглись, втянули головы в плечи, ожидая кары, но ничего не случилось.

Тридцать пять лет до описываемых событий

Если безлунной зимней ночью посмотреть вниз с любой окрестной скалы, то и бухта, и долина, жмущаяся к подножиям гор, напоминают овраг, бездонный разлом, откуда из земных недр выдавило черноту. Не возникает и мысли, что там спит поселок.
Когда у рыбаков выдается богатый улов, темнота отступает: трепещут факелы у входа в таверну, тянутся по воде огненные дорожки, дробятся водной рябью. До полуночи мечется эхо голосов, цокают глиняные кружки, свирель вплетается в свист ветра.
В ноябре идет в основном мелочь, и гулянья под стать улову: угольками тлеют два окна таверны, бранятся рыбаки, щелкают о стол костяшками домино. Кое-где в прибрежных домах тускло светятся окна – жены ждут припозднившихся мужей. Едва подсвеченные, белеют силуэты одиноких домов – двухэтажных, с колоннами, – построенных еще в Золотом Веке.
Мужья возвращаются по уютным гнездам, и хозяйки задувают свечи. Дома словно гаснут, тонут в темноте. Один, второй, третий… Здесь все неизменно, будто сама земля оберегает этот островок покоя и от гнили, и от червоточин, и от гостей извне.
На темных улицах – ни души. Перетявкиваются собаки, поскрипывая, трутся боками спущенные на воду рыбацкие лодки. Сияние звезд пронизывает черноту, и здесь, внизу, она не кажется абсолютной. Деталей не разглядеть, и мир будто соткан из смутных теней.
Прошаркал по брусчатке Колян по прозвищу Прорва, откашлялся и звонко сплюнул. Его дом находился выше – вверх по ступеням и до самой тропы на Кефало Вриси, ведущей к овечьей ферме. Он не спешил, потому что дома его ждала рассерженная жена.
Кряхтя, он поднялся, окинул взглядом гладь бухты, спустил штаны и, придерживаясь за тополь, под монотонное бормотание принялся справлять малую нужду. Прорвой Коляна прозвали не зря – пил он, как не в себя, равных в этом деле ему не было. Потому и времени, чтобы справить нужду, требовалось больше.
Насмотревшись на бухту, он перевел взгляд на черную скалу с очертаниями древних башен… и журчание стихло.
По тропе, что ведет на овечью ферму, шло существо. Точнее, не шло – скользило, не издавая ни звука. Вместо головы – то ли клок шерсти, то ли переплетающиеся змеи, тулово покрыто длинными белыми волосами, нога одна… или вовсе ног нет. Руки – тонкие палки с клешнями. Такой клешней р-раз – и нет головы!
Пульс забарабанил в ушах, сердце начало биться о грудную клетку, пытаясь вырваться, спастись. Дрянь неведомая из червоточины! Не удержали стражи! Никак поработило чудище его, самого Коляна Прорву, – ни рукой двинуть, ни ногой. Он гулко сглотнул и захрипел.
Существо, раньше его не замечавшее, вздрогнуло, и гравий хрустнул у него под ногой. Шаг. Еще шаг. Поворот… Прорва смотрел в пасть своей смерти, не мигая, и думал, что вот он, дом, надо перейти дорогу, захлопнуть дверь, и всё…
Но ведь бросится же, в глотку вцепится! Ближе, еще ближе…
Собраться с духом. Бежать!
Забыв подтянуть штаны, Колян ломанулся домой. Существо шарахнулось от него с придушенным всхлипом. На бегу он разглядел тварь и с облегчением вздохнул: это не порождение гнили, а старшая дочь чабана, «мутная» Эна. На голове у нее не змеи, а десятки мелких косичек, волосатое тулово – зимний тулуп до колен. Шокированный, он забыл подтянуть штаны и рухнул прямо на ступени кверху белым толстым задом.
На грохот выскочила его всклокоченная жена Алька, уперла руки в боки и разразилась потоком ругани. Колян ее не слушал, он думал, что два бочонка вина – все-таки много. Мерещится всякое. Поднявшись и подтянув штаны, он обернулся: Эны и след простыл. И хорошо, а то застала бы его Алька без штанов, да рядом с порченой девкой, точно из дома выгнала бы.

Эна пряталась за кустами розмарина ровно напротив дома Прорвы, в нескольких метрах от тополя, где он мочился. Она вытянулась вдоль обрыва, вцепилась в корни, вжалась в землю. Голосила Алька, бурчал пьяный Прорва, лаяли всполошенные собаки. Вскоре Прорва перестал огрызаться, и Алька успокоилась. Заскрипели ступени, хлопнула дверь. Эна приподняла голову, подтянулась и села, выжидая, когда хозяева задуют лучину.
Но спать они не собирались: звякала посуда, тонко, на одной ноте кричал младенец, доносились монотонное рокотание Прорвы и тихая Алькина колыбельная.
Воровато оглядевшись, Эна покинула убежище. На цыпочках скользнула к ступенькам, нырнула в подворотню и вздохнула с облегчением, когда мрак окутал ее.
Простые люди не любили темноту, Эна же видела сотни ее оттенков. Темнота нежна, прозрачна и изменчива, она позволяет проявиться даже лучику далекой звезды. А еще ночью, в тишине, пробуждаются пугливые бабочки мечтаний и расправляют крылья. Спят надоевшие за ночь овцы, спят люди, никто не шарахается от Эны, как от зачумленной.
Узкими улочками, мимо старинных стен, увитых плющом, Эна вышла на набережную, где нос к носу столкнулась с хорошо поддатым Юрцом, хозяином таверны. Он повесил на деревянную дверь огромный ржавый замок, сунул руки в карманы кожаных, растянутых на коленях брюк. Завидев девушку, вскинул руку в перчатке, погладил черные усы, торчащие в стороны, и зажег фонарь. Отражая трепещущий огонек, его прищуренные глаза сияли.
Эна помахала ему и, обхватив себя руками, побрела по разбитой набережной. В Балаклаве все, кроме дома Близнецов и башен, создано в Золотом веке. Дом Близнецы возвели пару лет назад, когда целые кончились. А башням вообще много столетий, сколько – никто не скажет точно.
Спиной Эна чувствовала взгляд Юрца – он не побрезговал бы ею. Всех балаклавских баб перепортил, все ему приелось, а тут… Следует проверить, на самом ли деле эти, с червоточинами, не вполне люди.
Эна ускорила шаг, но даже когда темнота скрыла ее, взгляд Юрца остался – липкий, назойливый, как коровья муха. Началась часть набережной, некогда вымощенная плиткой. Плиты отвалились, оставив выбоины и колдобины, вода в бетоне пробила дорожки. Но Эна не боялась споткнуться: она приходила сюда каждую ночь и знала все неровности. В нескольких местах бетонный монолит треснул, и в рукотворных гротах плескалась вода. На долю секунды Эна замерла, завертела головой, но никого не увидела и поспешила туда, где она каждую полночь ждет Парус.
Про Парус ей поведала покойная бабушка, эту историю, пересказанную на разные лады, знали все местные девчонки. Некоторые даже не боялись головы Эрр-Кхаа и бегали на Утес. Эна не могла ждать Парус днем: она пасла стадо, и потому приходила ночью. В ее воображении Парус был не алым, а серебристо-белым, расшитым блестящими нитками.
Ровесницы вышли замуж, у многих родились дети, и Эна с легким сожалением смотрела на спешащих на встречу с Парусом голенастых девчонок, которых она помнила совсем крошками. Все ее бросили. Она осталась одна со своим ожиданием и всеобщей ненавистью.
Зеркало бухты мерцало отраженными звездами, от Венеры по воде тянулась голубоватая дорожка. Поселок молчал, вдалеке монотонно рокотало море. Бухту от него отделяли два мыса, расположенные друг за другом, и штормов здесь не бывало.
Над горами на том берегу бухты с криком носились вспугнутые чайки, но вскоре они стихли, и воцарилась тишина. Подсвеченный серебром звезд, темнел окруженный ореолом Утес, похожий на голову исполинского чудовища, уткнувшегося мордой в море. На смоляном фоне белел силуэт хрупкой девушки. Вытянувшись по струнке, она напряженно вглядывалась в черноту. Услышав слабый всплеск, вздрогнула, завертела головой и на цыпочках побежала не своим обычным маршрутом к тропинке на Утес, а вдоль набережной, за вылизанную морем пристань, к развалинам старинных домов, куда редко кто осмеливался хаживать.
Плитка здесь уцелела, поросла мхом и походила на сплошной ворсистый ковер. Девушка ступала по нему бесшумно, и если бы кто-то увидел ее сейчас, то подумал бы, что перед ним бестелесный дух, скользящий к своей обители – гиблому месту в недрах Утеса, где часто кто-то стонет, а в безлунные ночи, подобные этой, вспыхивают и гаснут красноватые огни. В такие моменты издали казалось, что окаменевшее чудовище разомкнуло веки.
Девушка на миг задержалась возле мраморных дверного проема и колонны – всего, что осталось от старинного дома, двинулась дальше. Заозиралась и метнулась к расколу в набережной, где угадывалась куча водорослей. Села возле нее. И тут куча зашевелилась – Эна отпрыгнула, но убегать не стала. Она не боялась ни чудовищ, ни Эрр-Кхаа, ее пугали только люди.
Вскоре куча приобрела очертания человека – он поднял голову. Его высокий лоб перечеркивали прилипшие пряди мокрых волос, а широко распахнутые глаза сияли двумя звездами. Лицо его было настолько белым, что светилось в темноте, а каждая морщина чернела маленьким оврагом. Уставившись на Эну, он прохрипел:
– Помоги мне.
Девушка посмотрела назад, затем – на склоны горы. Перевела взгляд на мужчину, шумно вздохнула и метнулась к нему, ухватила его протянутую руку, помогла ему подняться и всхлипнула, приложив руки к щекам: его бедро было перетянуто белой тряпкой.
– Помоги. Они хотят меня убить, – продолжал хрипеть тот.
Море в ноябре еще теплое, и у незнакомца вполне могло хватить сил, чтобы переплыть бухту. Что он вылез из моря, не вызывало сомнений: его ледяные пальцы дрожали, длинные волосы облепили шею, мокрые штаны – бедра. С ножен, откуда выглядывал эфес сабли, капала вода.
– Пожалуйста, – прошептал он. – Они будут здесь с минуты на минуту.
Эна отстранилась, уставилась в черноту на другой стороне бухты – там двигались тени. Думала она недолго, приложила палец к губам, присела и поманила гостя за собой. Незнакомец зашагал, припадая на раненую ногу.
Девушка направлялась ко второму разваленному дому. Он сохранился хорошо – прохудилась только крыша, даже деревянная дверь уцелела и, вздувшаяся от влаги, болталась на одной петле. Дом стоял в гиблом месте, куда не отваживались забредать даже самые смелые рыбаки. Мелкие камни валялись у стен, будто выбитые зубы.
Распахнув дверь, Эна погрузилась во мрак и двинулась по коридору. За ней топал незнакомец, тяжело дыша. От него тянуло морем, прохладой и липким, черным отчаяньем. Девушка то и дело останавливалась и поводила плечами. Ей чудилось, что непроглядная тьма сгущается и тянет лапы к ее шее.
Когда она уперлась в стену, пошла вдоль нее, пока нога не шаркнула по ржавому металлу. Эна присела и по возможности бесшумно отодвинула железную крышку, закрывающую ход в подвал.
– Иди сюда, – прошелестела она. – Я тебя спрячу. Сюда они не сунутся.
Пока незнакомец шаркал к ней, Эна расшнуровывала теплую кожаную рубаху. Когда он закрыл светлый прямоугольник двери, непостижимым образом нашел руку Эны, вцепился в нее, девушка ткнула в него рубахой:
– Надень, а то замерзнешь.
Мужчина принял дар и пробормотал зло, с уверенностью:
– Не слушай, что они скажут обо мне. Это все ложь. Я не мог так поступить!
– Ступай вниз, я тебя спрячу, – шепнула Эна, подождала, пока он спустится по ступеням, нащупала ржавую железку и закрыла лаз. – Жди меня… Просто жди.
Она хотела добавить: «Как я ждала тебя», но промолчала – он не поймет. Выскользнула из дома на улицу, прищурилась и улыбнулась морю, где маячил воображаемый Парус.
Шарахаясь от малейшего шороха, Эна направилась обратно, и тут за спиной хлюпнуло. Будто морское чудовище плеснуло хвостом. Девушка обернулась – рассекая смоляные воды бухты, с рыбалки возвращался баркас Бармалеича. Он еще утром отправился на ловлю кальмарки.
Бармалеич, наверное, стоит впереди и смотрит на спящий город, а двое его сыновей, почти невидимые за бортами, одновременно поднимают и с хлюпаньем опускают весла, за баркасом тянутся полосы рассеченной воды. Сейчас темно, и все это жило в воображении Эны.
Спрятавшись за колонну самого первого брошенного дома, девушка следила за черным пятном, скользящим по воде. Почуяв острый рыбный запах и заслышав радостные возгласы, она рванула по горе к древним башням.
К берегу подошла кальмарка – произошло исключительное событие, и в Балаклаве начнется суета. Значит, есть вероятность с кем-нибудь столкнуться, а этого Эне сейчас не хотелось. Зато в суете будет несложно увести Гостя.

* * *

Пока мчали по раскрошившейся дороге прошлых, молчали. Я пытался заглянуть в лица попутчиков, но видел лишь темные овалы с накинутыми капюшонами белых плащей Ордена. Вскоре дорога сузилась и пошла на спуск – мы снизили скорость и растянулись цепью: впереди ехал я, потом Олег и Скиф, ведущий под уздцы лошадь беглеца.
Первым пробасил Скиф:
– А если он назад вылезет, на камни?
– Да он точно на другой берег переплыл, – донесся фальцет Олега. – С-с-скотина! Упустили его, что уж поделаешь.
– Надо поторопиться, а то уйдет. Я бы его четвертовал, чесслово! – в заикающемся от тряски голосе Скифа сквозила досада. – И знали все его, а он… расслабился, и слетел у него замок. И того, тронулся мужик. Кто бы мог подумать! Жалко, хороший воин. Был. Слышь, а вдруг он утонет? Я его слегка того… продырявил. Ну, или замерзнет? Герман, как думаешь?
Я обернулся и распорядился:
– Уверен, он доплывет до того берега, не замерзнет, море ведь еще теплое. Едем в Балаклаву, обыскиваем берег, а после останавливаемся на ночлег.
– Ничего это не даст, – вздохнул Скиф. – Ну, берег обыскивать. А на ночлег… Ты посмотри: все уже спят, ни один огонек в окне не горит.
Я вздохнул и сказал:
– Ты как вчера родился. Приедем к голове, он все организует. Нравится ему это или нет – обязан предоставить нам ночлег, если не желает себе зла… Да что вы топчетесь – скорее. Уйдет же!
В воде захлюпало что-то большое, я невольно потянулся к арбалету. Мало ли, заплывает в море всякое. Взять хотя бы кальмарок. До катастрофы, пишут, их не было, а сейчас – на тебе…
…Лодка. Большая весельная рыболовная лодка. Я перевел дух. Чего только не пригрезится во мраке. Давно не видел я такой абсолютной немой черноты.
С громким хлюпаньем лодка погребла к противоположному берегу. Встревоженная водная гладь заплескалась о бетон набережной.
Двинулись дальше. В тишине звуки казались чем-то осязаемым, наподобие камней – бросил их в скалу, они срикошетили.
Возле штолен я по привычке вгляделся в зияющий черный квадрат на темно-сером фоне скалы – вход, ведущий в ее недра. Несколько столетий назад люди держали здесь подводные боевые машины – штольня заполнена водой, там довольно глубоко. В Золотом веке людей было так много, что они воевали друг с другом. Уму непостижимо…
– Герман! – возопил Олег. – Ты туда посмотри, на поселок!
Погруженный в мысли, я только сейчас услышал возгласы. Несколько секунд – и в домах начал зажигаться свет, с того берега через бухту протянулись огненные дорожки факелов. Фигурки людей метались по набережной, сходились, разбегались, будто муравьи возле потревоженного муравейника.
– Чего это они? – подал голос Скиф.
– Если поспешим, скоро узнаем, – ответил я и хлопнул коня по крупу.
Конь понесся галопом, но мне казалось, что само время тоже ускорилось и как ни беги – все равно опоздаешь. Я точно чувствовал – беглец сейчас в городе. Слетевшая с катушек кровожадная тварь…

Я и не знал, что в двух женщинах столько крови. Первая мысль – кто-то раскрасил комнату алым, а потом нанес бурые штрихи. Кровь была даже на потолке и, загустев, свисала маленькими сталактитами.
Марика лежала за кроватью, на спине, щерила черную рану на шее. Синие, как у отца, глаза остекленели и с недоумением уставились в потолок. Пальцы судорожно сжимали скомканную простыню. Белое на алом.
В кухню тянулся кровавый след. Обмирая, я двинулся туда. Воздух будто уплотнился, кто-то словно старался удержать меня. Но лучше знать… Я и так знал.
Елена лежала на спине в луже крови, подогнув ногу и вытянув руку к окну. Лучи закатного солнца освещали ее спину. Ей распороли живот, она умирала долго и мучительно.
Зачем, Ким?!
Я достану тебя, чудовище. И собственноручно вздерну на виселице. Нет, ты тоже должен страдать. Есть тысяча способов лишить человека жизни медленно и мучительно. Но долг велит нам быть милосердными. И я буду милосердным, если ты ответишь мне: за что ты так жестоко убил их?
Сначала ты отнял у меня любимую женщину. Потом отнял ее уже навсегда. Или ты просто сошел с ума? Тобой завладел невидимый монстр из червоточины, которого не заметили Стражи? Что бы ни случилось, ты не достоин прощения…

Бухту обогнули молча. Над ней стаей вспугнутых чаек метались возгласы рыбаков, усиленные скалами. Что подняло людей среди ночи?
Вдоль старинного забора, сложенного из камня, мы промчались галопом, потом повернули на узкую, едва различимую тропку и замедлились. Здесь местные ходили только пешком, и отовсюду тянулись ветви деревьев, хлестали по щекам и осыпали листьями.
Чем ближе к поселку, тем громче крики. Лес закончился, и мы понеслись мимо бетонных каркасов брошенных домов, над которыми полыхало зарево. Сначала я думал, что сумасшедший Ким поджег поселок. Но когда мы повернули на овальную площадь с тревожным постом, я понял, что это не огонь пожарища, а сотни зажженных факелов.
Заспанные, всклокоченные рыбаки спешили на набережную, волоча по земле огромные мешки. Непонятная мне сила влекла балаклавцев к морю, они даже не заметили трех Рыцарей Ордена в белых плащах. Дежурный тревожного пункта – однорукий Ван – провожал односельчан с печалью, замешенной на зависти.
– Что случилось?! – заорал я и пришпорил коня.
Ван вздрогнул, развернулся прыжком и всплеснул единственной рукой с факелом. Собой он овладел быстро, выпятил подбородок и подергал черную кудрявую бороду.
– Приветствую вас, мастера! – громогласно ответил он, покосился на набережную и вдохновенно затараторил: – Только что вернулся баркас Бармалеича. Кальмарка подошла к берегу! Вот все и кинулись к лодкам, а то ведь уйдет! Пару раз в году такое бывает. Бармалеич будто душу продал, всегда угадывает, когда подойдет кальмарка…
– Видел кого чужого? – оборвал его я. Ван вытаращил глаза и поскреб в затылке. – Вспоминай. Это важней кальмарки.
На лице Вана отразилось возмущение, дескать, ничего важнее кальмарки быть не может, но он снова совладал с собой и помотал немытой головой:
– Не было. Вчера из Хмелинок…
– Поехали! – я глянул на сосредоточенного Скифа, на скуластом лице которого плясали отблески огня. – Прочешем набережную. Опросим людей, пока все не разбежались.
Я собрался уже хлестнуть коня, но передумал и ткнул пальцем в Олега.
– Тебе – опросить местных, мы со Скифом – искать преступника.
Не дожидаясь реакции Олега, я поскакал не вдоль набережной, а темными улочками, что лежали между домами, сохранившимися еще от прошлых. Скифу махнул на бухту, он понял без слов.
Правильнее разделиться. И надо немного отстать от Скифа. Если тварь захочет воспользоваться суматохой и выбраться из города, то, завидев Рыцаря Ордена, поспешит в темноту и попадет в ловушку. Ким здесь – кожей чую.
Лучше идти пешком, сливаться с мраком. Пришлось спешиться и наспех привязать коня к старой шелковице, снять белый плащ. Как говорил Магистр, чтобы победить тьму, нужно понять ее, стать ею.
Над домами сияло зарево, здесь же я двигался чуть ли не ощупью, сжимая эфес меча. Сердце билось набатом и заглушало возгласы рыбаков.
На цыпочках перебежать от дома к дому, замереть за стволом платана. Пронеслись два подростка с факелами, поволокли веревку. И снова стало черным-черно.
Только я собрался покинуть убежище, как заметил что-то белое, выглядывающее из-за стены сарая. Сначала я думал – кто-то просушивает овчину, но когда белое зашевелилось и крадучись устремилось к тропинке, ведущей в горы, я узнал местную «мутную». Навстречу ей выскочила толстуха, факел озарил испуганное лицо девушки – я был прав, это Эна.
Что она делает в поселке ночью? Надо будет побеседовать с ней завтра. Дождавшись, когда она исчезнет, я двинулся по дороге с мечом наготове. От дома к дому, от стены к стене. Но навстречу мне попадались только отъевшиеся на рыбе коты.
Дорога вывела на набережную, и я увидел флотилию лодок. Их весла синхронно опускались под дружное «У-ух». На корме маленького флагмана бородач махал факелом.
Остальные рыбаки усаживались в лодки, пришвартованные возле разваленного здания, от которого остались три колонны, и больше ничего. Я различил впереди, у подножия скалы, всадника в белом плаще. Его конь танцевал на месте, взбрыкивал и фыркал – чувствовал плохое место. В конце концов Скиф спешился, привязал жеребца и осторожно двинулся вдоль сараев, от которых остались одни руины, ко мне. Я беззвучно подкрался и положил руку ему на плечо.
– Я заметил тебя, – сказал Скиф, не оборачиваясь, и указал на черную тушу скалы, складчатую, будто покрытую гигантской чешуей. – У меня здесь мороз по коже.
– Да, мрачное место. Но тут неопасно. Оно стабильное, – попытался ободрить его я, но сам понял, что слова звучат неубедительно.
Невольно я старался двигаться боком, спиной к спине Скифа. Он делал так же. Справа чернела совершенно гладкая, будто заполненная смолой бухта с вкраплениями отраженных звезд, слева угадывались развалины старинных домов. Их обитатели покинули насиженные места – никому не хотелось жить рядом с червоточиной. Сейчас она неактивна, но кто знает, что случится завтра?
По бухте проплыли лодки рыбаков, захлюпали весла, донеслась брань. Скиф сжал мое плечо, развернулся к скале и прошипел:
– Чшшш!
– Что?
– Там, – он указал за мою спину. – Кажется, я слышал звук.
За свою жизнь я повидал много странного, но даже у меня свело лопатки. Будто что-то темное, нездешнее притаилось за руинами и выжидает момент, чтобы напасть. Я медленно-медленно повернулся. Палец Скифа был направлен на хорошо сохранившийся дом с проваленной крышей. Пару секунд я смотрел туда, но мое внимание привлекло движение, смутный силуэт на скале, там вспыхнуло красноватое пламя. Я увидел лишь угасающую вспышку, словно черное чудовище приоткрыло веко, сверкнуло огненным глазом и снова уснуло.
Скиф опустил факел, освещая раскрошившийся бетон, и две наших тени, отпечатавшиеся на стенах развалин, затрепетали и вытянулись.
– Он того… ранен. Должна быть кровь.
Я сощурился, вглядываясь в крошево камней и выбоины, и покачал головой:
– Слишком темно. Давай обыщем развалины и уберемся отсюда. Место гиблое. Неприятно.
Скиф взял факел в другую руку и кивнул:
– Да, только вместе. Он был отличным воином.
Поиски ничего не дали, только разболелась голова – как обычно бывает вблизи гиблых мест. Скиф шумно поскребся, сплюнул себе под ноги и сказал с удовлетворением:
– Утонул! Туда ему и дорога, пусть его жрут рыбы. Теперь можно и поспать. А то устал я за сегодня.
Я скривился и, в сердцах пнув круглый камень, зашипел от боли. Как же мне хотелось заглянуть в твои глаза, Ким! Ты ведь жив. Ты где-то рядом и далеко не убежишь. Я найду тебя, клянусь. За все мне ответишь.
Впереди колыхался белый плащ Скифа, и от него к моим ногам тянулась черная тень. Я поспешил за ним, пообещав себе, что займусь поисками Кима завтра. Продыху местным не дам, пока они не найдут труп. Пусть на лодках берег прочесывают. Пока останутся сомнения, что убийца Елены жив, не будет мне покоя.
Осталось отыскать поселкового старосту, вселиться в гостевую комнату и проспать оставшиеся пять часов до рассвета.

* * *

Загрохотал металлический лист, закрывающий потайной лаз, и Ким погрузился в сырую черноту, поднес к лицу руку, пошевелил пальцами – ничего не видно. Открыты глаза или закрыты – без разницы.
Тело трясло то ли от холода, то ли сказывался стресс, одеревеневшие пальцы не слушались, и не удавалось расшнуровать промокшую рубашку. Чтобы не натолкнуться на стены, Ким выставил перед собой руки и принялся мерить шагами комнату. Под ногами зашуршала солома. Он нагнулся и нащупал грубую ткань. Присел, потянул ее на себя, сунул руки в солому – сухая! Он готов был рассмеяться от счастья. Вот так везение! Израненное, замерзшее тело жаждало тепла так сильно, что инстинкт самосохранения вытеснил из головы мысли.
Ким скинул намокшее тряпье, надел сухую рубашку, которую дала девушка, улегся на солому и замотался одеялом из мешковины.
Похоже, девушка с косичками тут либо иногда ночевала, либо кого-то ждала. Девочки верят в Парус, ходят его встречать – им эту байку рассказывают или родители, или старшие подруги. Странная девушка, видимо, тоже ждала, а причалило к ее берегу… В общем, беглый преступник, который сделал что-то ужасное.
Иначе не ринулся бы за ним с мечами весь Инкерман. И Герман – лучший друг…

По обыкновению прищуренные глаза широко распахнуты. В них полыхает ненависть, на скулах катаются желваки, бескровные губы дрожат. Обнаженный клинок обагрен закатным солнцем.
– Проклятый убийца! – шипит он, приближаясь на полусогнутых. – Палач! Зачем ты это сделал?
Пахнет кровью. Руки покрыты бурой коркой.
– Что случилось? – спрашивает Ким и с недоумением и начинает пятиться, нанизанный на взгляд Германа, словно на клинок.
– Это я у тебя должен спросить, – выдыхает он и замахивается. – Сдохни! Будь ты проклят, тварь!
Тело действует инстинктивно. Металл ударяет о металл. Минутный танец смерти – и Герман падает на дорогу, его меч отлетает в сторону. Недавний друг, а ныне – злейший враг, валится в траву и бормочет, не поднимая головы:
– Давай. Прикончи меня, как свою жену и дочь. Она ведь изменяла тебе со мной… Она…
Герман бы и дальше говорил, но плечи его дергаются, и он смолкает, уткнувшись в ладони.
Ноги Кима наливаются свинцом, руки тяжелеют, и внутри шевелится, переворачиваясь, чужое.  Будто плод в чреве матери или птенец внутри яйца. «Посмотри – они пришли за тобой. Беги!» Из поселка доносятся голоса, к поляне возле ив спешат люди: и Рыцари с обнаженными мечами, и простые крестьяне, размахивая вилами.
«Беги, – вкрадчиво шепчет чужак. – Они убьют тебя. Спрячься, пережди. Ты знаешь, где».
Неужели и правда он что-то сделал с Еленой? Он бы никогда… Но взгляд Германа и всполошенные братья по Ордену…
Что все-таки случилось? Он за всю жизнь слова грубого ей не сказал, и уж тем более руки на нее не поднимал. Он скорее отрубил бы себе эту руку! Но доводы казались Киму неубедительными. Он на полчаса выпал из жизни – это факт, а когда очнулся, руки, одежда и даже лицо были испачканы кровью, и перед ним стоял разъяренный Герман.
Чья кровь на его руках? Неужели все-таки…

До боли закусив губу, он зажмурился и пожелал, чтобы темнота длилась вечно. Если на случившееся прольется свет и слова Германа подтвердятся… Правильнее было утонуть. Но проклятая жажда жизни вытолкнула его на берег. И здесь, замерзший, он успокоился. Ненадолго.
Терзаясь сомнениями, он, будто дикий зверь, ждал загонщиков. Ни один звук не оставался незамеченным. Когда Ким различил знакомый приглушенный голос Германа, то одновременно захотел и выйти к нему за объяснениями, и провалиться сквозь землю, зарыться в сено, вжаться в бетонный пол. И если раньше ощущение несчастья гналось по пятам, то сейчас оно растворило его прошлое и будущее, остался лишь островок настоящего.
Донесся бас собеседника Германа. Ноги грузно зашаркали по набережной и растворились в грохоте сердца. Капля холодного пота скатилась по щеке.
«Здесь ты в безопасности», – прошептал чужак в голове так громко, что Ким вздрогнул и вперился в черноту. Волосы встали дыбом: он понял, что не один. В темноте прячется нечто чужеродное, опасное, и оно жаждет крови.
Скоро будет много, очень много крови, и оно напьется сполна.
Ким раскрыл рот, чтобы позвать на помощь, но не смог выдавить ни звука – тело больше ему не принадлежало.
Девушка с косичками, зачем ты пришла на набережную в полночь? Разве родители тебя не предупреждали, что опасно доверяться подозрительным незнакомцам?
Ким беззвучно рассмеялся – он ощущал себя мышью, проглоченной тысячелетним чудовищем и обреченной перевариваться вечно. А чудовище выгибало каменный хребет в десятке метров отсюда и сыто урчало.

* * *

Мне снилось, что вода в реке стала алой, а потом хлынул кровавый дождь. Я вернулся в свою тесную сырую келью, лег в постель, нащупал остывшее тело Елены…
…и проснулся в холодном поту. Накинув кожаный пиджак, вышел на балкон, презрев предупреждения хозяйки дома, что он может в любой момент обрушиться.
В нос ударил острый рыбный запах. Несмотря на ранний час, на набережной царило оживление: причаливали баркасы, и мужики, матерясь, сгружали на берег спеленатые сетями туши размером с курдючного барана. Туши сопротивлялись, истекали чернилами и сучили щупальцами. На них тотчас накидывались подростки с дубинками и охаживали до тех пор, пока кальмарки не переставали двигаться. Затем наступал черед женщин. Они рубили слабо дергающихся кальмарок на куски и запихивали в бочонки, которые катили домой. Мужчины, выгрузив опасный груз, снова уходили в море. Лодки сновали по бухте туда-сюда. Коты, ночью досаждавшие ором, расползлись по кустам, объевшись.
Не удастся подключить балаклавцев к поискам Кима, разве что если под страхом смерти. А он разным бывает. Можно пригрозить расправой, но тогда авторитет Ордена будет подорван, а можно немного сгустить события и объяснить, что где-то рядом прячется обезумевший преступник со слетевшим «замком». Все знают, что такие личности притягивают всевозможные аномалии и превращают людей в шатунов, испугаются и дружным строем отправятся прочесывать окрестности.
Скифа и Олега я послал разведать обстановку и побеседовать с местными. Вдруг кто заметил подозрительного чужака? А сам планировал поспать подольше, но не удалось. Елена… трудно поверить. Без тебя моя жизнь осиротела. Да и имеет ли она теперь смысл?
Порыв ветра забрался под пиджак, и я запахнул его плотнее, поежившись. Над горой, что на той стороне бухты, клубящиеся облака начали сгущаться и стекать вниз белесыми ручьями. Завороженный картиной, я не сразу заметил, что в дверь стучат, и крикнул:
– Не заперто!
Скрипнули петли, и комната наполнилась ароматом жареной рыбы. Желудок раньше меня вспомнил, что давно пора подкрепиться, и заурчал. Вошла жена головы, пышная, как хлебный каравай, с серебряным подносом, где угадывались тарелки с яствами, бутыль черного вина и ароматная лепешка.
– Я подумала, гостям захочется покушать с дороги, – она улыбнулась, и на лоснящихся щеках появились ямочки.
Я кивнул:
– Спасибо, Мира. Можешь идти. – Я посмотрел на мясистые желтоватые кольца, сложенные на тарелке горкой, и спросил: – Подожди. Что это?
Женщина развернулась на пороге, дернула округлым плечом:
– Кальмарка. Свежая. Сегодня выловленная. Попробуйте – не пожалеете.
И закрыла дверь. Я сглотнул, с недоверием взял колечко кальмарки, зажаренное с луком, понюхал и откусил, стараясь не думать, до чего ж отвратительно выглядит эта тварь в нерасчлененном виде.
Я ел соленую, сушеную, копченую кальмарку, а вот свежую – никогда. Это оказалось божественно: сочное, мягкое мясо, но, несмотря на это, – упругое и плотное. Напоминает рыбу, но слаще и насыщенней. А если заесть кусочком овечьего сыра, да запить вином…
Только я налил себе стакан, как в комнату ворвался взволнованный, раскрасневшийся Скиф. Я протянул ему выпивку и кивнул на стол с яствами:
– Присаживайся. Ты вовремя. Ешь, заодно и расскажешь.
Скиф загреб кальмаркины кольца пятерней, отправил в рот и зажмурился.
– О-о-о, неописуемо! – он шумно отхлебнул из стакана, заел сыром с лепешкой и продолжил с набитым ртом: – Девку, о которой ты говорил, бабы приведут, а еще хозяин таверны что-то видел, сейчас он придет… – Скрипнула дверь, и в помещение вошел мужчина средних лет, темноволосый с проседью, с блестящими черными усами и кожаными брюками тончайшей выделки, заправленными в сапоги. Поверх рубашки на нем был темно-коричневый жилет с бахромой вдоль карманов.
Взглянув на меня, он растерял уверенность и вытянулся, будто экзаменуемый оруженосец. Смотреть он старался на испачканного маслом Скифа, пожирающего кальмарку чуть ли не с урчанием. Я наступил на ногу товарища под столом, чтоб не позорил Орден, – он вздрогнул и покосился с возмущением. Я перевел взгляд на хозяина таверны и кивнул на скамью при входе – визитер сел, поёрзал и перекинул ногу за ногу.
– Собственно, – начал он. – Эна… «мутная» наша, каждую ночь шляется по набережной, Парус ждет, дурочка. Днем ей некогда – шьет или овец пасет. А ночью… ничего не видел, а вот она могла. Она как кошка – тихая, плавная. Красивая девка, умелая, – он огладил себя. – Все, что на мне, она шила, руки у нее золотые. Женился бы, да страшно…
– У тебя ж есть жена! – возмутился Скиф и налил себе еще вина, пригубил и поставил стакан на стол.
Юрец понял, что допрашивать его не собираются, скривился и жеманно махнул рукой:
– Да это ж я так, к слову. Никто ее замуж не возьмет, побоятся. Отец ейный – мужик уважаемый, сильный… и такая напасть. Благо, двое сыновей нормальных. А эту ж на улицу не выгонишь, вот и терпит. Да и нам всем ее жалко – привыкли. Человек ведь, не собака. И пользы от нее поболе, чем от трех вместе взятых баб.
Я знал историю Эны. Ей повезло, что маленькой не утопили, как обычно поступали с «мутными» детьми, – мать не позволила. А потом она умерла, отец женился повторно и переселил дочь из дома в комнатушку, примыкающую к овчарне. Девушка выросла талантливой, как и все «мутные», но замкнутой и слегка со странностями.
В коридоре затопали, дверь ударилась о стену – у входа появился Олег. Он вел под руку бледную молодую женщину лет двадцати с ярко-зелеными кошачьими глазами. Её длинные волосы были заплетены в десятки, если не в сотни русых косичек с вплетенными кожаными шнурками. Переступая через порог, девушка споткнулась, пробежала в середину комнаты, вопросительно уставилась на Юрца и приоткрыла рот. На меня она то и дело посматривала краешком глаза.
Тонкие пальцы теребили расшитый золотистыми нитками рукав. На ней была длинная кожаная рубаха тончайшей выделки, перехваченная на талии поясом с зелеными бусинами, темный жилет мехом внутрь, облегающие штаны, заправленные в узорные сапожки. Не богато, но красиво. Все «мутные» в чем-то талантливы, видимо, так они расплачиваются за свой порок.
А может, это и не порок, а новый виток в развитии человечества. Какое-то слово говорил Магистр… Он умный, изучал множество книг, уцелевших после катастрофы… Революция?
– Здравствуй, Эна, – проговорил я. – Не бойся, никто не причинит тебе вреда. Олег, Скиф, не пугайте девушку своими небритыми лицами, оставьте нас вдвоем.
Юрец шумно вскочил и засеменил к выходу. Скиф забрал свое вино, цапнул пару колец кальмарки и, подойдя к Олегу, хлопнул его по плечу:
– Пойдем, перекусим… Эй, Юрец, а ну стой! Стой, кому сказано! – крикнул он в коридор.
Олег сбросил его руку и подошел ко мне. Я встал и подался навстречу.
– Герман, мне кажется, она что-то знает, – шепнул он в самое ухо. – Уж больно нервная.
Я улыбнулся уголками губ:
– Не переживай, она все время была пугливой. И не делай такое суровое лицо.
Олег покосился на Эну: та замерла, глядя в окно, выпрямилась неестественно-прямо. Казалось, еще чуть-чуть, и ее плечи задрожат от напряжения.
Когда, наконец, захлопнулась дверь и стихли шаги в коридоре, я обратился к гостье:
– Эна…
Она дернулась, будто ее ударили кнутом, медленно повернулась и ссутулилась. В ее взгляде читалась обреченность.
– Присаживайся, – я указал на скамейку, где минуту назад сидел Скиф, придвинул к ней яства. – Угощайся. И хватит дрожать, я просто хочу тебя кое о чем спросить.
Эна сглотнула, опустилась на край скамьи, готовая в любую минуту спасаться бегством, механически взяла с тарелки кусок лепешки, откусила и принялась жевать. На меня она смотрела, как лягушонок – на ужа.
«Мутные» боятся Рыцарей Ордена, это естественно. Да и как не бояться, когда мы при рождении сажаем под замок глубинную, темную часть их души и лишаем многих возможностей, защищая окружающих.
– Я просто расскажу тебе историю, а ты решай, помогать мне или нет. Заставить тебя я все равно не смогу. Вчера в Инкермане, рядом с монастырем, один из Рыцарей сошел с ума. Его зовут Ким, он отличный воин и примерный семьянин… Был примерным семьянином… А потом я услышал женский крик. Когда я ворвался к нему домой, было поздно – он перерезал горло своей дочери, а жену выпотрошил. Кровь… – я невольно скривился. – Все было в крови. Мы упустили его, он где-то здесь. Вчера ты гуляла ночью по городу. Может, видела кого подозрительного… Или даже говорила с ним.
Эна вскинула брови и помотала головой:
– Нет. Я просто встречала Парус.
Голос у нее был тихим, но уверенным.
– И ничего подозрительного?
Она потупилась, задумавшись, и ответила:
– Ночью кто-то спугнул чаек на том берегу. А потом всех разбудил Бармалеич. И я ушла домой. Чтобы не смеялись.
– Пойми, – сказал я по возможности ласково на случай, если все-таки она встретит Кима, – он только выглядит человеком, на деле же – кровожадное чудовище. Он убьет тебя и сам не поймет, зачем.
Девушка делала вид, что слушает меня, но по остекленевшим глазам я догадался – мысли ее далеко. Конечно, зачем ей помогать нам? Она и все остальные люди – это как лисица и собаки. И если даже она встретит Кима, то вряд ли побежит поднимать тревогу, скорее сделает вид, что не заметила его. Изящные пальцы с обгрызенными ногтями теребили кисточки пояса, катали разноцветные бусины.
Пусть хоть знает, что Ким опасен, и не подходит к нему. Жалко девчонку.
– Я не прошу тебя искать его вместе с нами, – сказал я все так же мягко. – Даже не прошу говорить, если ты его видела. Просто держись от него подальше, хорошо?
Эна вскинула голову, и я почти воочию увидел, как воздвигнутая между нами стена трескается и роняет камни. В кошачьих глазах вспыхнули искры. Вспыхнули – и погасли. Она встала и проговорила:
– Мне надо работать, а то отец меня изобьет.
– Постой, – я прошелся по комнате. – Хочешь, я поговорю с ним и он больше тебя не тронет?
Она грустно улыбнулась и качнула головой:
– Спасибо. Будет только хуже. Я пойду?
Не дожидаясь разрешения, она выскользнула за дверь и будто растворилась в коридоре – ни шага, ни вздоха. Точно лисица. Взмахнула хвостом – только ее и видели.
После разговора осталось неприятное послевкусие. Примерно такое же, как если надо сказать родителям, что их долгожданный первенец – «мутный». Вроде ты и не виноват, но невольно ранишь их, ведь именно ты источник их боли. И сейчас – что ты можешь для нее сделать? Ты по эту сторону правды, она – по другую…
Видимо, Олег и Скиф ждали на улице; когда Эна ушла, ворвались в комнату и набросились на еду. Я поморщился, массируя виски, плеснул себе вина и сказал:
– Вы должны были организовать людей…
Олег обернулся – краснолицый, как и все блондины во время волнения:
– Они хотят изловить убийцу и вздернуть на площади. Поверили, что Ким притянет гниль, изнасилует и убьет их дочерей и жен. Собираются. Еще немного – и выступаем.
Я удовлетворенно кивнул, сел на место и взял с тарелки зеленое яблоко с красным боком. После визита Эны сознанием овладело четкое ощущение неправильности происходящего.
– Что девчонка? – спросил Скиф с набитым ртом.
Я махнул рукой и промолчал, а сам подумал: «И ведь действительно – что?»

* * *

Сутулясь, стройная девушка поднималась по ступенькам, за тысячелетия отполированным подошвами до блеска. Прижалась к стене, пропуская двух девчонок, катящих бочонок, набитый нежнейшим мясом кальмарки. Обхватила себя руками и продолжила подъем.
Сегодня она должна пасти овец на склоне горы. Но ее вызвали на беседу, и пастухом сейчас работал младший брат. Он хотел посмотреть на кальмарок, но из-за нее отец не отпустил его. Теперь ей надо приготовиться к любой подлости.
Но она привыкла. Она ждала слишком долго, и сегодня настал день, когда все закончится. Сама она не смогла бы, а так…
Завидев отару, Эна бросилась вверх по склону. Мелкие камешки сыпались из-под ее ног и скатывались в овраг.
Брат не стал бить ее и даже обзываться, просто вручил хворостинку и, качнув огненным чубом, рванул в город – только пятки засверкали. Эна повела плечам и встала на носки, силясь разглядеть Рыцарей Ордена далеко внизу, на набережной, и понять, кто из односельчан отправляется на промысел, а кто будет искать беглеца.
Эрр-Кхаа должен скрыть его от чужих глаз, но там же Рыцари, целых три: щекастый белобрысый верзила с залысинами, узкоглазый, совершенно квадратный мужик с длинными руками и безгубый главный в кожаном пиджаке. Рыцари видят больше, чем подслеповатые простые люди. Поэтому она нервничала. В каждом возгласе ей чудились предсмертные крики Гостя. В каждой организованной группе – конвой, ведущий беглеца.
Она не знала, что брат на самом деле не побежал в город, а по просьбе одного из Рыцарей залег в траве и наблюдал за ней. И ему казалось подозрительным, что нелюбимая старшая сестра поводит плечами, все время смотрит на набережную и дергается от каждого шороха.
Для Эны главное было – дождаться ночи, когда Рыцари уедут, а балаклавцы, утомленные рыбалкой, залягут спать.

На заходе солнца, загнав овец в стойло, Эна в своей каморке, украшенной собственноручно вышитыми картинами, уселась за рукоделие. Она мастерила Татьяне – средней сестре – зимние сапожки с вышивкой. Работа не шла – она больше не имела смысла, но сидеть без дела Эна не привыкла. К тому же овцы тревожно блеяли, будто предчувствуя беду.
Пока не стемнело, Эна выходила на пригорок, откуда хорошо просматривалась набережная, но не знала, что там происходит, жив ли еще Гость. Вдруг он освободился и ушел?
Ночью она разожгла огонь в камине и закуталась в одеяло. Ее знобило. Руки и ноги замерзли и тряслись. Она ощущала себя маленькой девочкой, взвалившей на себя неподъемную ношу. Теперь девушка была уверена: ничего не получится, ноша просто раздавит ее, размажет по земле тонким слоем. Но попробовать она обязана. Она ведь ждала этого всю жизнь! Отступать поздно. Можно лишь пойти другим путем, а значит, по-прежнему жить в страхе и терпеть издевательства.
Потрескивал огонь в камине, бросал на стену красноватые сполохи, убаюкивал. Веки Эны тяжелели, согревшись, она почти заснула, но тревожно, на одной ноте завыл Пират и разбудил ее. Собаки обычно так воют к покойнику. Сердце Эны заколотилось часто-часто, дышать стало тяжело. В коконе одеяла она села, свесила ноги и потерла веки.
Рано. Надо еще несколько часов подождать, а идти освобождать Гостя – позже. Пусть все уснут и успокоятся.

* * *

Тьма накатывала волнами, плескалась у ног, облизывала лицо. Укрывшись с головой, Ким растворялся в черноте собственных мыслей. Встань, пройди наверх по ступеням, отодвинь лист железа и – и окунешься в свет. Но по ту сторону рыщет Герман и его свора. Им бесполезно что-либо доказывать, они вздернут его на виселице, а не попытаются помочь.
Когда донеслись голоса и наверху затопали ноги, Ким зарылся в солому и замер. Громыхнуло металлом о металл, зашаркали.
– Мне тут плохо: голова тошнит… то есть тошнит, и голова не варит, – сказали незнакомым голосом. – Его тут нет. Уходим отсюда. Гиблое место!
– Подожди, – проговорили тихо, но уверенно. – Давай-ка посмотрим тут.
Ким сглотнул. Вот и всё. За меч он решил не браться, чтобы не убивать невинных. Он сдастся на их милость. Но внутри, протестуя, шевельнулось чужое, будто огромная рыбина в омуте, и Ким понял – он будет убивать. Мало того, он жаждет их смерти. Резать податливую плоть, чтобы пасть на колени и лакать солоноватую горячую жизнь.
Протопали мимо, завозились, выругались.
– Ничего? – спросил первый.
Ему ответили:
– Пусто.
– Я же говорил. Пойдем. Тут еще два дома.
– Да, надо успеть несколько ходок сделать за кальмаркой. Мужики, у нас чисто!
Ким зажмурился и понял, что не хочет отсюда уходить, – он плод в материнской утробе. Он растет и набирается сил. Чтобы ночью… Он дождется.
Раньше он был маленьким и слабым. Теперь он сильный. Он огромен. Один его шаг – и не останется Балаклавы.
Потянувшись, он перевернулся на живот и задремал.

Когда проснулся, откуда-то знал, что на улице такая же благословенная тьма и черный бархат неба вышит звездами, а вечерний бриз колышет рыжую шерсть травы. Вдох-выдох, вдох-выдох. Чужое уже не пугало. Оно поселилось внутри и теперь питало, давало силы, вселяло уверенность. Взамен оно просило одного – есть.
Снаружи было что-то еще. Огромный темный силуэт двигался сюда, подпирая небосвод. Шаг, еще шаг. Чужое внутри заметалось в поисках выхода, откликнулось на безмолвный, наполненный отчаяньем зов, похожий на плач огромного горна.
Шаг, еще шаг…
Почти беззвучные женские шажки. Стройная девушка с косичками, похожими на десятки змеек, тонкими запястьями и миндалевидными глазами. Она идет сюда, чтобы утолить его голод.

* * *

Я понимаю, что обратного пути не будет. Да и «обратный путь» – это не для меня. А для того, кому есть куда возвращаться. Мне бы исчезнуть, чтобы не видеть никого из них. Эна то, Эна сё. Принеси, подай, поклонись, убери. А если что не так… вывихнутая рука до сих пор болит. С собаками и то лучше обращаются. Если бы мама не умерла, все было бы по-другому.
Я долго, очень долго пыталась быть хорошей. Все равно они меня ненавидят. К чему из шкуры лезть, когда есть такой простой выход?
Обернувшись, я посмотрела на ферму: черный нарост на белесом склоне горы, две свечки тополей, свет в окнах погашен, все спят. Хорошо.
Все пока идет, как надо. Меня одно волновало – Рыцари. Особенно мордатый, который меня вел на допрос. Уж очень он смотрел… Так, будто что-то знает. И безгубый так же смотрел – подозрительно, с осуждением. Вдруг они вздумают за мной следить и заберут Гостя?
Поведя плечами, я обернулась. Хрустнул камешек под ногой, в кустах зашуршала ночная птица, выпорхнула, расправив крылья, похожие на два ножа.
Над самым морем висела полукруглая нить молодого месяца, серебрилась гладь бухты. Вон там, у подножья, в покинутом доме, меня ждет Гость. Кровь прилила к щекам, стало жарко, потом будто морозом дохнуло, я поежилась и прислушалась к чувствам: грязно, тошно, хочется вымыться. Трусость пищала, что не надо туда ходить, пусть все остается по-прежнему, ведь неизвестно, как поведет себя Гость. Или не трусость это, а дурное предчувствие?
Надо быть осторожной. Хотя даже если они меня схватят, я скажу, что просто гуляю, и никто ничего не сможет доказать.
Спуститься по ступеням между двумя стенами. Перебежать дорогу, спрятаться в тень. Замереть, осмотреться. Вроде, никого. Я собралась выходить из убежища, но услышала шумное дыхание и попятилась за ствол платана.
Донесся цокот когтей. Собака. Старая крупная собака с мордой, похожей на щетку. Пробежала мимо, уселась и принялась с клацаньем выкусывать блох.
Сердце частило. Изо рта шел пар, но рубашка прилипла к спине, а щеки пылали. Надо успокоиться, иначе можно наделать глупостей. Эна, возьми себя в руки, ты так долго ждала эту встречу! Здесь нет никого. Все про тебя забыли. А чужой взгляд на спине мерещится от страха.
Вдохнув и выдохнув, я поспешила на старую набережную, к разваленным дворцам.

* * *

Загрохотал стальной лист. Ким улыбнулся: время пришло. Наверху обозначился квадрат выхода, и он зашагал по ступеням. Рука непроизвольно сжала эфес меча. Его влекло наружу, где столько горячих существ, полных жизни. Он жаждал этого тысячи лет!
Ким зацепился за проржавевшие балки перекрытий, подтянулся и ступил на пол, замусоренный обвалившейся штукатуркой. Уверенно зашагал к выходу, где его ждала девушка со змеями-косичками. Хозяйка.
Завидев Хозяйку, он склонил голову.
– Пробудись, Гость, это я звала тебя, – прошипела она и указала на склон горы, где находилась овечья ферма. – Убей их!
В сознании Кима кто-то будто открыл заслонку, и чужое, приготовившееся к атаке, хлынуло наружу. Но перед затмением он видел лица тех, кого надо убить: крепкого старика с рыжей кудрявой бородой, его пухлую улыбчивую жену с плоским лицом, такую же плосколицую рябую девицу, девочку помладше и мальчишку с огненно-рыжим чубом.

* * *

Половину пути в Балаклаву из Инкермана пришлось проделать под мелким дождем, и мой плащ отсырел, да и сам я озяб. Срочный вызов, кровавая резня. Так и знал, что этим закончится.
Я спешил, но на подъезде к Утесу, где всегда мутило и голову сжимало тисками, остановился, ощутив неописуемую легкость, и попытался осмыслить странное чувство.
Гиблого места на Утесе больше не было. Даже конь больше не фыркает и не прядет ушами. Каменный монстр, уткнувшийся мордой в море, испустил дух.
В перевернувшемся с ног на голову мире и не такое бывает. Но, как утверждал Магистр, обладавший мудростью прошлых, ничто не исчезает бесследно. Даже брошенное в сердцах злое слово падает в благодатную почву и прорастает.
Обязательно надо будет изучить окрестности внимательнее. Конь перешел на рысь, устремляясь на тропинку, ведущую к Голове Источника. Со всех сторон тропинку окружали заросли ежевики, оплетшей стволы вишен.
Сначала я услышал возмущенное овечье блеянье. Потом в просвете ветвей показалась ферма. Вокруг дома бродило пятеро рыбаков – кто с топором, кто с вилами. Завидев меня, они устремились навстречу, заговорили, перебивая друг друга. Не слушая их, я спешился, привязал коня к ограде и поморщился. Я уже знал, что увижу, и в горле свернулся соленый комок.
– Это порченая навлекла беду, – тараща глаза, орал прыщавый юноша в волосами-сосульками. – «Мутная» наша!
Заведя руки за спину, я по овечьему помету зашагал к распахнутой двери, бросив на ходу:
– Надеюсь, вы ничего с ней не сделали.
Лысый бородач по прозвищу то ли Кузнец, то ли Горн… что-то с железом связанное, взял слово:
– Исчезла. Растворилась. Всем поселком ее искали – как в воду канула.
Я замер, держась за дверной косяк, обернулся и вскинул бровь:
– Да?
– А то! Не зря ж она ночами по гиблым местам шарахалась. Вот и приманила… Смерть.
Я потер подбородок, отмечая, что в спешке забыл побриться.
– Сама куда делась, по-вашему?
Лысый дернул плечом:
– Да кто их, «мутных», поймет. Не люди они, с нечистью водятся. Не место им среди нас.
– Разберемся, – пообещал я без уверенности и шагнул в полумрак коридора.
Я думал, что картина не будет отличаться от того, что видел в доме Елены, и приготовился лицезреть заляпанные кровью стены и внутренности, размазанные по полу. По скрипучим доскам я прошагал тесную прихожую, заставленную обувью и ящиками. Остановился в коридоре, толкнул дверь на кухню: сколоченный из досок стол, обитые овчиной стулья, кособокие шкафчики на стенах. Никого.
Пришлось идти дальше. Кровью пахло так сильно, что во рту появился солоноватый привкус. Я отодвинул грубую ткань, заменявшую дверь, и разглядел кровать: одеяло из цветных лоскутов, из разрубленного черепа хозяина на подушку вывалился мозг, копна седых волос фермерши, слипшаяся от крови, закрывает ее лицо.
Сглотнув, я отвернулся, чтобы не смотреть, что стало с женщиной. Наверняка не лицо – кровавое месиво.
Но стоило сомкнуть веки, как возникала желтая лобная кость фермера, вытаращенные глаза и будто присыпанные мукой кустистые рыжие брови.
Троих детей порубили в кроватях. Я не стал рассматривать их, вышел на порог и вытер холодный пот. Неужели Эна не послушалась меня и решила помочь бедному, такому же гонимому человеку? Но где она сама? Ее убили раньше?
Лысый уже спешил ко мне. Кивнул на заросли сирени возле овчарни и сказал:
– Взгляните, там еще один труп.
Понятно, где Эна. Или обезумевший Ким добрался до нее ночью, или местные – днем. Я рванул туда. Почему-то девчонку мне было жальче, чем убитых детей.
В траве валялся ворох тряпья. Когда я подошел поближе, то понял, что погибла не она, – раскинув руки, на спине лежал Ким. Багряно-синее лицо перекосило то ли от боли, то ли от ужаса, белки глаз были алыми, пальцы, судорожно царапавшие землю, так и застыли скрюченными.
Я присел на корточки рядом с трупом, внимательно осмотрел тело. Мужики молчаливым стадом столпились поодаль. Услышав людей, голодные овцы в сарае заблеяли сильнее, намекая, что они голодны и им пора пастись.
Складывалось впечатление, что Кима били по лицу и оно превратилось в сплошной синяк, но на коже не наблюдалось видимых повреждений, тело тоже было целым.
Одет он был в кожаную рубаху, вышитую местными пейзажами: вот на груди Утес – похожий на драконью голову с гребнем, вот силуэты башен.
В разрыв туч выглянуло солнце, и в пожухлой траве что-то блеснуло зеленым. Бусины с пояса Эны.
Обогнув овчарню, я зашел в ее каморку. Мужики, что все время плелись за мной, остановились на почтительном расстоянии.
Окна были зашторены, на столе, больше напоминающем кособокий ящик, лежал недошитый женский сапог и кожаные лоскуты к нему. Один из них украшала вышитая голова Утеса.
Ничто не проходит бесследно. Даже злое слово, брошенное в благодатную почву…
И тут до меня дошло. Она прятала Кима, дала ему рубаху, а потом зачем-то притащила домой. Или он сам пришел?
Но что убило его? Выйдя, я вопросительно посмотрел в выпученные красные глаза. Побеседовать бы с Эной, найти ее… Но шестое чувство подсказывало, что поиски ничего не дадут. Взгляд остановился на примятой траве, где валялись бусины. Сомнений нет, тут лежал человек. А вот и следы. Я встал, пошел по ним, но они потерялись в траве. Одно ясно: Эна бежала в горы.
– Нужны собаки, – распорядился я, глядя на местных. – Тут следы. Надо поймать ее. И убить. Если она опасна.
Лысый обернулся к прыщавому юноше и заорал:
– Ищеек сюда, живо!
Парень раскрыл рот, чтобы возразить, но махнул рукой и побежал в поселок. Я отвязал коня и поехал следом. Мне хотелось посмотреть на Утес, на этого каменного монстра с темной душой, который больше не был опасен и окаменел навсегда. Может, это дух места освободился, овладел телом Кима, а потом – Эной? Ничего более логичного не пришло на ум.
Долго размышлять мне не дали: на дороге появился раскрасневшийся юнец с парой волкодавов, рвущихся в бой. Следом за ним бежали три рыбака: один с арбалетом, двое – с топорами. Я указал на Утес:
– Похоже, дух Эрр-Кхаа освободился.
Мужики разинули рты и вытаращились на башни. Я пояснил:
– Это место больше для вас не опасно. Едем за подтверждением.
Как я и предполагал, огромные псы, завидев тело Кима, поджали хвосты. К следам Эны их подтащить вообще не удалось. Обычно животные так реагируют на чужое .
Криво усмехнувшись, я снова сел на корточки, провел по векам Кима, пытаясь их закрыть. Не получилось: тело уже окоченело. Я окинул взглядом собравшихся мужиков и подумал о том, что у меня свое понимание случившегося, а у каждого из них – свое. Что было на самом деле, не знает никто.
До наших детей дойдет не самая точная, а наиболее живучая версия. И если есть наиболее бесстрастный свидетель, то это старое абрикосовое дерево с натруженными ветвями, одетое в золото листьев. Если, конечно, растения способны фиксировать информацию.
Я выпрямился, посмотрел на лысого усача и сказал:
– Если вы встретите Эну, не пытайтесь поймать или убить ее – бегите. Потому что она – лишь сосуд, вместилище прорвавшегося в наш мир чужака.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Кальмары, жаренные с луком
Многие из моих знакомых до поры до времени воспринимали это блюдо скептически, дескать кальмары – радость буржуйская, гадость резиновая. Эти товарищи просто не умели их готовить, и повара им попадались бездарные.
Главное – правильно выбрать кальмаров. Секрет один: не берите белые очищенные тушки, поищите те, что в темной пленке, она легко снимается даже без тепловой обработки.

2–4 тушки кальмаров, желательно дальневосточных, в бурой шкурке;
оливковое или рафинированное подсолнечное масло;
2–3 луковицы;
красный и черный перец, соль, лимон, соевый соус.

Очищенных кальмаров промойте, нарежьте кольцами. Посыпьте солью, красным, черным перцем – по вкусу.
Отдельно нарежьте лук, тоже кольцами, немного посолите и обжарьте до золотистого цвета в большом количестве оливкового или подсолнечного рафинированного масла.
Теперь кладите кальмаров. Если вы готовите до двух тушек, то всех сразу, если больше, лучше разделить на два раза. Обжариваться кальмары должны две-три минуты, полностью погруженные в масло. Дольше пяти минут их держать на огне не рекомендуется – мясо становится грубым.
Достаньте кольца, сложите на тарелке, полейте лимонным соком, по желанию – соевым соусом. В общей сложности полчаса – и блюдо готово.
Вынимайте пиво из холодильника, приглашайте гостей – они будут приятно удивлены.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Лев Жаков
Девять правил охотника на зомби

Тучи с утра затягивали небо, на улице было сумрачно, лужи кислоты тускло светились. Короче, погодка самая та для охоты. Я начал собираться: кол свой осиновый знатный достал, серебро стал на пальцы да в уши вдевать. Светка увидела – заголосила:
– Опять намылился?! Корм для зомби ты, а не мужик! Зачем я с тобой связалась, молодость всю загубила! А если сгинешь? Останусь одна, не успев детей получить! В кого только ты непутевый такой? В твои годы некоторые уже в Круг приняты, старики с ними советуются, спрашивают! А ты все в молодых шастаешь! И дитенка хоть бы одного разрешили…
Ей только дай поорать – до вечера не остановится, знаю. Чтобы только от нее отдохнуть, стоило на охоту идти. Хотя я не из таких, я настоящий спец. Школу проходил. Все правила охотника назубок знаю, разбуди – отбарабаню без запинки. Правило первое: «без причины на кладбище не ходи». Но зомби третий день из могил лезут, вчера на Митьку-безглазого напали. Поэтому мы, спецы, еще вчера сговорились, что утром на площади встретимся и пойдем укрощать нежить. Ибо защитники и охотники.
– Успокойся, баба, – говорю я ей. – Радуйся, что мужик у тебя делом занят, а не на площади бездельно валяется. Добуду сегодня недостающие зомбячьи глаза – и разрешат нам детей завести. И чтоб я тогда ни слова поперек не слышал, ясно?
Сказал так – и сам решению своему обрадовался. И верно, годов-то мне уже сколько? Почти двадцать. Зрелый муж ведь. Пора и детишек рожать, и в Круг садиться. В решении всех городских вопросов пора принимать участие, все верно. В кои-то веки и баба дельное слово сказала. Вот, точно, это будет решающая охота!
Полный осознания важности предстоящей миссии, вылез я из нашей уютной хибарки на улицу. И вправду тусклятина во всей природе разлита. Сквозь щели между фанерой видно не очень, а как выходишь, тут оно во всей красе, уныние это. До катастрофы, говорят, красивше было: то солнце, то облака. А у нас пылевая завеса вечная, да тучи иногда набегут.
Городок наш небольшой, на старой помойке расположен. Тут теплее. Ранишные старики говорили, до катастрофы это место пакостным считалось, нечистым. Да кто им верит? Они уж и передохли давно, только бабы глупые их россказни повторяют. Зато здесь стройматериала много и разных других полезных вещей.
Между холмов и хибар, увязая по щиколотку, я добрался до площади. Ее старики когда-то досками покрыли, да мы давно разобрали – чего добру пропадать. Пять отличных лачуг для молодых получилось. Друг мой Петька, когда Маринку оприходовал, из последних деревяшек сколотил каркас для хибары. На крышу не хватило, пришлось тряпьем покрывать. Ничего, помещаются, даже ноги не торчат.
Меня уже ждали. Кривоногий Витек вооружился что надо: и ветка осины на спине ремнями приторочена, и кулон серебряный на поясе висит. У Петьки, брата его, на шее добрая связка чеснока сушеного, я аж присвистнул от зависти. Где и раздобыл? В городе чеснока три зимы не находили!
– Места знать надо, – ухмыльнулся Петька, проследив мой взгляд.
Второе правило охотника: «оружие должно быть самое лучшее». А лучшее оружие охотника – осина, чеснок, серебро. Мы правила чтим свято, потому как они кровью писаны, не мочой.
Но я все равно лучше всех вооружен. Серебро в ушах, на пальцах и в носу, на плече – кол, на шее – нитка с пятью головками чеснока, от учителя досталась. И еще, по правде сказать, в ножнах на спине, осиной прикрытый, тесак заговоренный. Конечно, последнее правило гласит: «железо против зомби бесполезно». Но мне этот тесак старуха одна долго заговаривала… вдруг сработает?
Кроме нас, еще народ вышел-выполз – кто проводить, кто удачи пожелать, кто так, лясы поточить. Городок у нас дружный, сейчас иначе нельзя, все за всех, по-другому не выжить. Была там баба Ната, самая старшая она среди нас, ей под сорок небось. Прежние-то старики и до восьмидесяти, говорят, жилы тянули, а я думаю – сказки это для малышей, и до пятидесяти-то почти никто дожить не может.
– Опять покойников бить поперлись, хулиганье! Нет бы воды лишний раз поискали! Нашли чем баловаться, мертвечину гонять промеж могил! Детей бы хоть кто из вас зачал, прежде чем за забор соваться!
Это она нам удачи так желает, ясное дело. Примета такая, чтоб наоборот говорить, будто ругаешь. Еще и сплюнула под ноги. Это она зря, не перестаралась бы.
Потом дед Коля выполз, безногий, безухий, и давай с бабой Натой перекрикиваться. Я уж не стал слушать, чтобы с настроения не сбиться. Настроение-то у меня самое боевое было. Я еще заговоренной воды хлебнул и друзьям дал по глотку приложиться. Ух, и ободрало горло!
В общем, пошли мы. У ворот остановились. Пока сторожа засовы отодвигали, створки железные наклоняли, мы парой слов перекинулись. На вахте сегодня Дубень стоял со Стасом, хорошие парни, целые. Почти.
– Зомбей видали?
– А то, – солидно сказал Стас, и Дубень кивнул, подтверждая. – Почти к воротам ночью подобрались. Вовремя вы на охоту.
– Охота выйдет удачной, – пообещал я.
И впрямь такое у меня было чувство. Ведь я твердо решил: добуду пять глаз. Столько мне не хватает, чтобы стаж набрать на звание зрелого охотника.
Ну, они за нами заперли ворота, так что ни одной дырки в заборе не осталось, куда могли бы проклятые зомбаки пролезть. И мы пошли.
Тропа была глубокая, по колено почти. Много охотников здесь ходило. А скоро и арка кладбищенская показалась. Шагали мы молча, так как третье правило предупреждает: «на охоте веди себя тихо».
Мы внутрь проникли и двинулись вглубь по широкой, расчищенной дорожке. Ее все чистят: бабы перед похоронами, охотники после доброй охоты, им детишки помогают. Потому что четвертое правило гласит: «ходи по дорожкам – зомби боятся открытых пространств и предпочитают прятаться в зарослях». Никто, ясное дело, себе не враг правила нарушать.
Кладбище было старое, еще тех времен, до катастрофы. Много старых могил сохранилось – с каменными плитами, железными крестами… Теперь таких не делают, не из чего. По-простому зарывают да заваливают потом сверху мусором. Еще и заговаривают могилу. Но мертвецы – беспокойный народ: чуть не с должным чувством старики молитву прочли – уже обратно норовит вылезти трупешник проклятый. Из старой-то могилы небось не особо и вылезешь, из-под камня не вывернешься. Может, какой особый был камень, вроде заговоренного? Эх, знать бы нужное заклятие да завести себе такой булыжник особый: хрясь зомбяку по башке – и готово, в Яму тащи. Может, еще вызнаю у стариков, как детей заведу и солидным человеком стану.
Тут всегда темно, на кладбище-то. Деревьями поросло все, кустами. У нас ничего не росло отчего-то, а тут прямо лес. Ветки эти переплетаются над головой и тусклый дневной свет начисто закрывают, так что под ними все равно что ночь. Не, ну видно что-то… Особенно если знать, что глаза-то у зомби светятся. Вон вроде блеснуло за кустом…
Мы с Петькой поправили на шее связки чеснока, выставили колья. Впереди виднелась развилка.
– Пора разделяться, – хрипло бормотнул Витек. На бритом затылке у него выступил пот. Мы с Петькой согласились, ибо пятое правило гласит: «зомби трусливы – ходи поодиночке, чтобы не спугнуть жертву», и на перекрестке разошлись в разные стороны. Братья влево и вправо отправились по тропкам, а я дальше прямо по узкой дорожке, чутко ухи навострив.
Шуршали сухие листья под ногами, сверху листья будто перешептывались. Не люблю эти деревья, под ними сам словно в могиле. Чтобы отвлечься от страшных мыслей, стал я под ноги тщательней смотреть. Когда-то дорожка эта камнем была выложена, да нынче травой совершенно заросла. А вот выколупнуть хоть один булыжничек… Я носком землю ковырнул, нагнулся, чтобы раскопать…
От пронзительного вопля вся кровь у меня остановилась, будто я сам в одночасье умер. Я выпрямился, уронив камень. И все кладбище замерло, вслушиваясь. Петька, чтоб его зомбаки съели! Тьфу, наоборот! Плохо соображая, что делаю, я помчался через заросли напрямик, ломая ветки, распугивая голодных тварей. Петька, друг детства, неужели ты допустил ошибку?! Потерял спокойствие и одно из Правил нарушил? Они ведь писаны кровью таких, как ты!
Я выскочил из кустов и увидел Петьку. Тот стоял в конце дорожки, между могилами. Лицо перекошено, сам хрипит, глаза выпучены, а здоровенный зомбак сзади его душит и башку сразу немного откручивает. У Петьки уже и язык вывалился, и весь он посинел аж.
На этот счет и правил никаких нет, я даже растерялся на миг. Потом бросился к Петьке, связку чеснока с шеи сдергивая и раскручивая над головой. И швырнул зомбаку прямо в харю зеленую, плесневелую, с кожей облезлой. Того всего перекорежило. Но друга моего он, гнида, так и не отпустил. А Петька уж и подох вроде: коленки подломил и на землю пал, как мешок с ерундой всякой. Зомбак башку ему давай отчекрыживать побыстрее. Крутит, мычит, на меня поглядывает – а убегать и не думает, трупак проклятый!
Однако сбежал-таки, когда я близко был. И голову Петькину уволок! Я встал над телом друга и загоревал. На кого ж ты меня покинул, приятель? Мы ль с тобой вместе Правила не учили, на охоту не ходили? А ты взял и спиной повернулся, шестое правило не соблюл… Эх, с кем теперь бухать по субботам буду, кто меня приютит, когда Светка разбушуется?
Погоревал я так и вдруг про Витька вспомнил. Он-то где? Жив ли? Опять я прислушался. Вокруг по-прежнему тихо, но теперь тишина другая была. Настороженная такая. Сомнительная тишина. Полная невинных, простых звуков. Типа трава шелестит, листья сухие шуршат, ветки деревьев сверху поскрипывают… Знаю я эти звуки! Небось то зомби подкрадываются!
Огляделся я, кол покрепче ухватил, чеснок подобрал и свой, и Петькин. Работает все-таки! Вон как переколбасило гниду эту кладбищенскую! Колом, жаль, отходить не успел, но ничего, впереди времени много, я вас еще наломаю, зомбаки проклятые…
Двинулся я дальше по той же тропе, на свою дорожку решил не возвращаться. Раз Петьку тут подловили, значит, их тут больше ходит. Теперь самому бы не попасться. И я шел, все время оглядываясь, вдруг кто с тыла объявится.
И тут он! Ковыляет посередь кустов. Лицо такое, будто погулять вышел, а не от охотников улизнуть пытается. И глаза щурит, чтобы не светились чересчур. Ну я его и пригвоздил. Догнал, кол промеж лопаток вонзил. На тебе, вонючка, за друга моего, получай по полной! Он споткнулся, вперед повалился, на могильную плиту. Я давай его чесноком охаживать! Зомбак только подвывает. Руки раскинул, пальцы землю загребают, а встать не может. Ага, знай наших! Вот что соблюдение Правил делает!
Как он шевелиться перестал, я его перевернул и глаз-то выковырнул. Седьмое правило гласит: «лучший трофей – глаз зомби». Они у нас в ходу: и на полку поставить, чтобы хибару освещал, и снаружи повесить, чтобы ноги вечером не переломать. Правда, только один брать можно, от двух, считается, несчастье бывает. На плечо я зомбака взвалил, к Яме понес. Это восьмое правило такое: «поверженных зомби кидай в заговоренную яму, чтобы не встали повторно». Воняют они, конечно, мерзопакостно. И рука у него все растягивается, отвалиться норовит.
Сбросил его в Яму, где останки других валялись, полуистлевшие, и дальше на охоту отправился. И все шепот мне сзади мерещится. Я уж и спиной по дорожкам ходил, а все они будто за мной тащатся и переговариваются. Жуткая работенка, да чего там, мы, охотники, люди ко всякому привычные.
Потом я еще одного и еще другого завалил. Пару раз с разных сторон хрипенье слышалось, мычанье зомбячье да сочные шлепки – значит, жив Витек и тоже делом занимается. И не кричит, не шумит, правила блюдет. И это хорошо. Пора успокоить их всех.
Много за день я их набил. Умаялся, вспотел, проголодался. Кладбище сразу спокойней, тише сделалось: некому тревожить. Мы победили! Пора уж и домой, что ли? В мешке, в специальной банке, пять глаз болталось. Пять глаз! Раньше я по одному, по два приносил. А тут сразу пять! Теперь-то у меня наберется столько, что старики меня признают созревшим, в Круг примут, детей позволят. Может, даже старшим охотником назначат. Пять глаз! Не помешал бы еще один – Петькиной Машке отнести, чтоб хоть сувенир какой на память был о муже…
Все во мне ликовало, когда я последнего зомбака волок до Ямы. Сладкий вкус победы! В душе все пело и плясало, я уж, в нарушение правил, хотел было заорать в голос, чтобы Витька позвать. Пора и домой, даже воздух чище стал, дышится легче! И тишина уже нормальная, обычная, людская такая тишина, без шепота, даже деревья скрипеть перестали. И промеж ветвей глаза больше не светятся.
А Витек уже и сам мне навстречу вышел. Я его по серебряному кулону на поясе узнал. А так бы не узнал, потому как у него тоже башка напрочь отсутствовала. Как будто и не росла никогда. Вместе с шеей враги мертвяцкие отчекрыжили. Не вышел даже, а выпал из кустов прям под ноги мне, я едва отскочить успел, чтобы кровью не залило, из промеж плечей хлынувшей.
И такая меня злость охватила, никаких слов не хватит. Не сдержался я, заорал, кулаками всему кладбищу грозя.
– Вы мне за все ответите! – орал я, плюясь и подпрыгивая. – Всех перечесночу, осиной нашпигую, заговоренной водой залью по самые ухи! По два глаза буду брать, Петькиной головой клянусь! Только попадитесь мне на пути, зомбаки поганые, чтоб вас могильной плитой навеки придавило!
Орал я так долго, признаться. Всю злость свою и горе выкрикивал. Очень я из-за Петьки огорчился, да и Витек был мне почти как брат. Да и вообще – свой же, человек ведь. За одним забором живем, от зомбей обороняемся. Откричался я так, душу отвел и чуть не всплакнул напоследок. Но в руки себя взял: бабы друзей моих оплачут, это их работа. А крики новых зомбей поднять могут, нельзя кричать, зря не сдержался.
В общем, я тело Витькино в сторону от Ямы оттащил, на могилу какую-то положил: завтра всей толпой придем, похороним как положено, отпоем, заговорим, чтобы не встали ненароком. Выпрямился, чтобы домой идти, – а передо мной зомбак стоит. Крупный, но совсем доходяга – сухой, будто на солнце полежал, тощий.
Не выдержал я и в нарушение всех правил за тесак свой схватился. Совсем ярость мне мозг выжгла, забыл я последнее правило, что железо на зомбей не действует, и давай его кромсать. А он смотрит мне прям в глаза и будто улыбается, и мычит этак одобрительно. Впрочем, это у него кожа на плесневелой морде сползала и поскрипывала.
Изрубил я его в самый мелкий дребезг. И чудится мне эта улыбка его повсюду, будто и не изничтожил я его, не превратил в кашу неаппетитную. Ох, чую, зря я последнее правило нарушил! Не просто так оно последнее, небось самое важное. Не разбудил ли проклятье какое древнее? Не испортил ли силу заговора? Или еще какую напасть призвал на себя или, хуже того, на всех нас? А улыбка его будто по ветвям порхает, меня преследует, и мычание одобрительное в ушах стоит. Забросил я тесак, плотью подсохшей загрязненный, в кусты подальше и обратно в город кинулся. Кругом тишина такая благодатная, но словно мычит кто-то за спиной и улыбается противненько, гаденько улыбается, потому что как же еще можно улыбаться, когда тебя тесаком заговоренным рубят?!

* * *

– Твердишь им: «железо против зомби бесполезно», а все равно какой-нибудь идиот притащит кинжал и покромсает, – сокрушался Доходяга, пока Крупный и Желтый собирали его по кусочкам. Доходяга от щекотки морщился и спрашивал: – Ну, что видно?
Пятеро Одноглазых сидели вокруг и рассказывали:
– Народу полно собралось. Охотник глаза наши показывает в банке. Детишек много. Бабы глазеют и пальцами тычут. Две ревут. Одна охотника нашего обнимает. Старики сгрудились и шепчутся о чем-то.
– Старшим назначат, поверьте опыту. – Доходяга ощупал себя сверху донизу. – Вроде всё собрали. А шеф где? Пора главное блюдо подавать! Повеселились славно, хочу побаловать себя деликатесом.
Зомби зашумели, подтянулись в кружок.
– И мне кусочек, и мне! – зазвучали со всех сторон сиплые, мертвые голоса.
– На всех не хватит, а ну отодвиньтесь, дайте пройти! – послышался еще один голос, сухой, как фанера. И в круг, освещенный голодными зомбячьими глазами, протолкался шеф в когда-то белом халате. Он нес два подноса. Зомби заволновались, потягивая носами.
Доходяга бухнулся, где стоял, постучал ладонью по земле перед собой:
– Ставь! С горошком?
– Кто готовил? – не без обиды и в то же время гордости отозвался шеф, ставя перед главой зомби серебряное блюдо. На блюде возвышался свежий, студенистый еще мозг, извилины мелко дрожали. В лужицах крови горками лежал консервированный горошек, чуть подернутый плесенью. Зомби ахнули, а Доходяга нервно сглотнул.
– Это прекрасно, – прошептал он. – Просто великолепно. Настоящий подарок ко дню вылезания. Спасибо, друзья!
Вонзив вилку в мозг, он сделал первый, осторожный разрез. Все зааплодировали.
Второй мозг шеф поставил в круг, и зомби потянули к деликатесу руки. Среди могил воцарилось томное, расслабленное чавканье. Взошла луна, освещая кладбище и заповедное поселение людей за забором, садок для выращивания лучшего в мире деликатеса.

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Мозги с горошком
Человеческая особь – 1 шт.
Консервированный горошек – 1 банка.

Возьмите человеческую особь. Как следует стукните ее по черепу. Отделяйте голову, пока особь еще жива. Делайте это, вертя и дергая голову в разные стороны, чтобы добиться приятно неравномерного кровоизлияния. Отделив голову, вскройте череп, аккуратно извлеките мозг и сразу поместите его на блюдо, чтобы не потерять ни капли крови. Сервируйте мозги горошком по вкусу. Блюдо готово, можно подавать.
НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Александр Шакилов
Царство Небесное

– Злые вы, уйду я от вас.
Из довоенного анекдота

– Героям слава! – вытянулись по стойке «смирно», натужно засопели «хоботами» противогазов.
Ты снисходительно кивнул, точно стриптизер на ходу сбрасывая части защитного комбеза и роняя арсенал.
– Фивет, пафаны. Фо такие блефные? Заговеть фотите? На вефу фолныфко фефоня – блефк!
Вряд ли пацаны поняли шутку насчет бледности, загара и отличного солнышка на поверхности, но какая разница? У тебя-то с кожи не сходят радиоактивные ожоги – равномерно алый ты от пяток до темечка, и все это зудит и чешется так, что… м-да… При твоем приближении резвее затрещали счетчики Гейгера, пришпиленные к «химзе» молодежи, предупреждая, что настоящий мужчина идет, а не сопля подземная, – мальчишки предусмотрительно посторонились, уклонившись от твоего дружественного постукивания по плечу. За спиной с чмоком сомкнулись створки шлюза, душ Шарко привычно едва не сшиб с ног ледяными струями. Пластмассовая бутылочка шампуня «Кря-кря» – твой любимый! – отрыгнула на ладонь слизкое нечто, плохо пенившееся и пахнущее плесенью, ну да тебе не принципиально, волосы все равно давно выпали, и перхоти нет. С кариесом проблема решена аналогично.
Чуть погодя, вытерев ржавые потеки куском промасленного брезента, ты радостно рассмеялся – и молодежь затрясло, точно от восьми баллов по шкале Рихтера, чуть «хоботы» себе не откусили. Это потому что завидуют. Ты ж сегодня на поверхности такой образец видел! Ну такой!.. Ох уж эти борцы за здоровый образ жизни – синтетический драгс не употребляют, в Мирный Атом не верят! Игриво вильнув хвостом, ты натянул «бермуды» (в них лучше видна твоя сексуальная чешуя на икрах) и набросил на узкие, но сильные плечи модную в этом сезоне фуфайку (хорошо прикрывает жабры меж лопаток, жабры почему-то бабцам не нравятся).
Бабцы – это твоя слабость.
Бабцов ты любишь, когда они дают и, наоборот, когда наоборот.
Главное, в процессе избегать имен, чтобы ненароком не перепутать. «Любимая», «дорогая», «рыбец мой свеженький» – вот как их надо называть.
И не верьте россказням, что, мол, у героев того не этого из-за радиации.
– Айл би бэк! – предельно внятно пообещал ты молодняку и добавил, протискиваясь в коридор Царства Небесного: – Афта ла вифта!
Новая «любимая» заждалась уже, небось.
Сюрприз приготовить обещала.

* * *

Первый муж у Ксюхи был нормальный: в противогазе все время ходил, «химзу» даже в постели не снимал. Вот только животом, бедолага, маялся, а потом перестал – потому что умер. Ксюха очень горевала. Целый день. Пока со вторым своим на похоронах не столкнулась – он ее первого в утилизатор переработки сунул и вежливо так спросил: «Что вам приготовить?» Она бифштексов заказала, с кровью. Утилизатор пофырчал чуток, а потом выдал пакет слабо прожаренных углей, остальное на благо общины пошло. И так второй на бифштексы посмотрел, что Ксюха сразу пригласила его на ужин и с детьми познакомила – у нее ведь от первого трое пацанов было… Второй Ксюхе еще четверых впрыснул, пока его язва не доконала.
Потому что гурманом был.
То есть, очень пожрать любил.
А вы думаете, борщ сварить – просто? Открываем довоенную еще распечатку с рецептами: «Возьмите килограмм говядины – мякоть или на косточке, пятьсот граммов картофеля… свекла… морковь… лук… томатная паста…» Ну и соль еще нужна, лавровый лист, чеснок, перец, масло подсолнечное. Проще всего в подземном городе-бомбарике говядину добыть. Коровы в Царстве Небесном стадами на каждом шагу пасутся-гадят. Вон соседка Нинка та еще скотина. Причем крупная – на голову выше Ксюхи, и рогатая – было как-то разок с ее мужем, так себе, кстати.
Раз говядины нет, надо червей накопать.
Поэтому Ксюха прогулялась, как водится, в дальние туннели, ковырнула тюбинги саперной лопаткой и давай танцевать. Раз-два-три с прихлопом, раз-два-три с притопом. Эх ядрышко да на ракеточке!.. Нет, Ксюха не психическая. И голова у нее сегодня болит не сильнее обычного.
На шум и вибрацию от притопов червь приполз, аж тюбинги затрещали – это он новый ход прокопал, потому-то сквозняком потянуло. Червь – это тварь такая диметром метра три и длиной с Еж-3. Безвредная, в общем, тварь. Но сожрать может. Поэтому, как только червь объявился, Ксюха выплясывать прекратила. Замерла, вжавшись спиной в стену туннеля, дышать забыла как, сердце даже биться перестало. Потому что нельзя Ксюхе вибрировать. Червь на вибрацию чутко реагирует. Кожа у него слизкая, в темноте светится. Слизь та, когда высохнет, превращается в порошок соленый. Как приправа – самое то.
Дородного такого червя она выманила, жирного. Грех кусок не отхватить. Хрясь! – саперная лопатка врезалась в плоть – хрясь! хрясь! – и вот уже у Ксюхи есть килограмма три отличного мяска. Червь, кстати, не заметил ничего. У него наружные покровы без нервных окончаний. Этого, судя по рубцам, не раз уже на борщ пускали.
Мясо червя выварить надо, трижды дистиллят сменив. А потом еще раз выварить. И еще. Чтобы вонь отбить и горечь. А все потому, что путь к аорте героя лежит…
И хорошо, что лежит.
С Вованом Ксюха познакомилась, когда тот от Нинки удирал. Нинка орала ему вслед на все Царство Небесное, через слово дисфункцию поминая. А Ксюхе такой герой как раз и нужен. У нее и так семеро детей. Все долги – супружеский в первую очередь – она ему заранее простила, пусть только в отсек всякое сверху тащит. Да и вообще без мужика в отсеке никак. Надо ж кому-то в паху чесаться, отрыгивать громко и не опускать крышку унитаза. У Ксюхи ведь пацаны растут, кто-то ж должен их научить всем этим премудростям!
От Нинки удирая, герой не только хвостом помахивал, но и подбородок гордо задрал. Потому и не увидел, как Ксюха ему знаки внимания оказывала – моргала всеми тремя глазами. Вот тогда она и подкатила – за хвост его поймала и сразу объяснилась: «Ты, Вован, герой наш, а не дрыщ подкаблучный. Пока кое-кто под слоем бетона, щебня, рубероида, глины, земли, развалин и пепла стишки сочиняет о светлом прошлом, ты карабкаешься к мрачному настоящему. Приходи ко мне, Вован, на ужин, я тебе сюрприз приготовлю».
Вот теперь она и шкварила-парила, чтобы гостю угодить.
Детей – кроме старшего – Ксюха ко второй свекрови отвела. Старушка так обрадовалась внукам, так обрадовалась, что даже открывать не хотела. Не зря Ксюха полкило тротилу прихватила, из запасов первого муженька. Зато теперь малышня у бабушки и не мешает Ксюхе третий раз червятину вываривать. Только вот соль закончилась. И чего Ксюха не догадалась слизи собрать? Ну да теперь уже некогда, не до того уже.
– Соли дай. Привет, соседка. – Она заглянула в отсек напротив, к Нинке. – Верну потом. Слизи наскребу и верну.
– На полке там. Здравствуй, дорогая, – бросила Нинка, даже не посмотрев в сторону Ксюхи. Педикюр она себе делала – когти клыками обкусывала, занята же очень, ну очень-очень.
– Эта? – Ксюха с полки взяла солонку, третью слева. Чего ж не взять, если дают?
– Ага, – так и не взглянула на нее соседка.
Ну кто ж знал, что так  получится?..

* * *

– Х-ха!.. – Игриво вильнув хвостом, ты ввалился в отсек на самом краю Царства Небесного.
За косяк ногой зацепился – вот и ввалился.
С хлюпом оторвал расквашенный нос от пола. Взгляд привычно скользнул в поисках новых образцов и трофеев. Ни того, ни другого. Это ведь бомбарик, а не поверхность. Тут ничего не происходит, – гражданские войны, массовые психозы и эпидемия ветрянки не в счет. Короче, скучно тут. Если б не бабцы, ты вообще вниз не спускался бы. Одинокий, но гордый бродил бы по руинам, припорошенным девственным снежком и приправленным толстым-толстым слоем пепла, жрал бы почти свежее и пил бы когда-то сладкое.
Чихая и покашливая, гудел вентилятор, выдавая порциями отфильтрованный воздух, который тебе с первого восхождения неизменно казался затхлым, противным. То ли дело наверху – дыши сколько хочешь, вдыхай сколько сможешь, не забывая леденцы от радиации посасывать, петушки называются… А стены в отсеке – сплошь ржа из-за потеков конденсата. Определенно тебе здесь нравилось. И койка большая. Половину отсека занимает. Это намек, не быть тебе героем на полную ставку с премиальными.
– Фифет! – Ты поддел когтями резинку «бермудов» и, собираясь познакомиться с новой «любимой» поближе, потянул вниз. Новая ничего так, фигуристая. Груди нет, зато горбатая. На спину ее, сколиозницу, клади – и верти как хочешь, юла прямо. А она тебе тремя глазами поочередно подмигивает. Сначала зеленым, потом карим, а финальный залп – серым. Очень тебя возбуждает, очень. Аж в пузе бурчит.
Подмигнул, она и говорит:
– Вован, ну что ты в самом деле?
– А фево Фофан? Ффе Фофан да Фофан… Я мефду пвофим халафой вифкую вади тефя навефу…
– Я к тому, что спешить нам некуда, говорит, вся жизнь у нас впереди. Я же для тебя сюрприз приготовила, я у тебя такая вся загадочная.
И опять – раз, два, три! – подмигивает.
К столу, значит, приглашает. Мол, присаживайся, Вован, откушай. Емкость пододвинула, половник вручила. И опять – раз, два, три.
Ты принюхался. Пахло родным чем-то, с детства знакомым. Отсеком для утилизации биоотходов пахло. Ты сглотнул слюну, с щелчком дернулись оба кадыка – спереди и сзади одновременно. Тот, что сзади, застрял на полпути, пришлось вправить подзатыльником. Перестарался – аж в глазах зарябило. Удар у тебя что надо, одной левой любой образец свалишь.
– Это фто?
– Борщ, – не моргнув ни одним глазом, заверила тебя «любимая». – Согласно старинному рецепту.
– Вифу, фто борфь. – Ты с сомнением покосился на мутное нечто бурого цвета. – А пофему ф файнике? – Извернувшись, ты шлепнул «любимую» по мосластому заду, пребольно ушибив ладонь.
Обычно «любимым» это нравилось, но эта почему-то разозлилась. Мол, был бы хорошим героем, принес бы ей кастрюлю сверху, а то у нее только чайник да бак. Хотя это еще ничего, вон Нинке, соседке, вообще в дуршлаге готовить приходится – та еще задачка, но ничего, справляется.
Не понял, это она типа намекает, что у тебя того не этого из-за радиации?..
Значит, скоро выгонит, понял ты. А борщ так вкусно пахнет… Приложив усилие, аж вены под чешуей вспухли, погрузил половник в варево. Зато потом едва вытащил – и в пасть, языком своим змеиным проталкивая то, что не проталкивалось, до самого двухкамерного желудка. И опять все заново, потому как между первой и второй… И повторить цикл…
– Ксюха, ты солонку-то не ту взяла! – услышал ты знакомые вибрации и поперхнулся. Лапу нижнюю за спину завел, ударил себе между лопаток по жабрам, чешуей за фуфайку модную свою зацепился, но быстро отодрал.
– Точно не ту?
Ты незаметно повернул голову на сто восемьдесят, как раз чтобы увидеть, как у входа в отсек бывшую «любимую» эротично перекособочило.
– Точнее не бывает. – Она так сильно бугристым черепом своим замотала, что с десяток раз, а то и больше ударилась темечком о косяк – то об одну балку, то о другую, то об одну, то о другую, то об одну, то о другую, то об…
Ты перестал считать удары старой, когда новая «любимая» всплеснула верхними конечностями, которые лапами назвать стыдно, так – руками разве что.
Всплеснула – и всхлипнула:
– Сильно не ту?
– Да уж куда сильнее-то, – кивнула бывшая, ударив в нижней точке траектории подбородком в стальной пол так, что вмятина осталась, а в верхней – рогами на лбу сделал в железном потолке две дыры. Красотка. Жаль, вы не сошлись характерами.
– А ведь я все-все в борщ высыпала… – пробормотала новая.
После чего обе уставились на тебя, генетически наделенного врожденным героизмом, будто ожидая подвига здесь, сейчас и чтобы никто не уполз обиженным. Эдак и подавиться недолго. Ты вновь постучал себя по жабрам.
Что ж, пора и честь знать.
– Ур-ра!!! – Второпях схарчив последние пол-литра борща вместе с половником, ведь перед подвигом надо основательно подкрепиться, это каждый герой знает, ты с ревом – психическая атака! – метнулся к выходу.

* * *

– А-а-а… – не смолкло еще эхо, а тело в фуфайке уже звонко – когти-чешуя – рухнуло у самой границы освещенной зоны второй ветки центрального туннеля, у самого пятого отвода, там, где начинаются ряды фильтровентиляционных агрегатов с масляными противопыльными фильтрами.
В агонии кончик хвоста трижды ударил по бетонной плите пола. В такт ему трагически подрагивали у потолка воздуховоды из ржавой оцинковки.
Когда Ксюха подбежала к Вовану, тот, сложив лапы на груди – все четыре, – уже не дышал. Рожа его приобрела загадочный синий оттенок, хвост – розовый, «бермуды» в паху чуть оттопыривались.
– Лучше поздно, чем никогда, – прокомментировала Нинка, глядя на шорты героя, красавца-мужчины с отрицательным IQ.
Мятежная душа его напоследок хотела прорваться наружу, к вечной ночи, через гермоклапан, но… С горя заломав руки, Ксюха с грустью подумала о том, что зря продукты перевела, чайником борща можно было детей накормить. Нет, лучше свекровь, она заслужила, хорошая женщина… Ну да ладно, в баке, в котором Ксюха борщ варила и из которого потом в чайник перелила чуток, еще много осталось…
Сзади послышалось натужное сопение.
Даже не оборачиваясь, она уже знала, кого увидит.
Молодежный патруль. Пятеро. Безликие. Глаз не видно из-за блеска «очков» – близорукие, наверное. Отрицатели Мирного Атома всегда и везде разгуливают в драных противогазах и штопаной химзащите. Они на героев как на древних богов молятся, крысоканов им в жертву приносят. Считают, что герои берут на себя все грехи Царства Небесного, за других жизнь свою губя, когда поднимаются на поверхность. Старший Ксюхин к ним прибился – вопреки ее увещеваниям. Наверное, потому, что его папашка – первый Ксюхин муж – был основателем секты.
И вот герой – бог! – валяется на полу почти в дальнем туннеле, а над ним склонились два бабца. И вроде ничего такого, мало ли кто кого и к чему склонил, вот только…
– Убили!!! – дурным голосом завопила Нинка, вдруг оказавшись как бы не с Ксюхой, как бы шагах в десяти уже. – Ядом-то отравили! Героя нашего! Как же мы теперь?! Осиротели-то!
– Да ведь ты сама… – Но Ксюху не слушали, а слушали Нинку, которая в подробностях рассказывала, из чего герой ел и где в Ксюхином отсеке лежит солонка, в которой хранился смертельно опасный для крысоканов и героев химикат – нитрит натрия.
– Ни… на… Чего? – Ксюхе только и оставалось всеми своими глазами по очереди моргать. Тик у нее такой нервный. С детства.
– Героям слава! – Отрицатели вытянулись по стойке «смирно» над трупом. Голос их командира показался Ксюхе знакомым.
– Арнольдушка, сыночек, ты ли это?! – закричала, когда отрицатели ее схватили.
Низкорослый узкоплечий здоровяк, к которому она обращалась, лишь молча втянул грудь и выпятил спину.
– Ох я кому-то ремнем отцовским по заднице потом!.. – пообещала Ксюха, но зеленая, как слизь червя, маска противогаза надежно прятала лицо сыночка.
– Убийство, убийство, убийство… – зашелестело в туннелях.
И тут же завторило эхо:
– Общий сбор, общий сбор, общий сбор…
«За что?» – Ксюха взглянула на соседку.
«А вот не надо было к моему муженьку подкатывать», – осклабилась та.
Пустой вроде бы центральный туннель вмиг наполнился гражданами Царства Небесного. Они выползали из своих отсеков, со скрипом нарушая герметизацию дверей, из люков и лючков на стенах, из шахт сточных колодцев и артезианских скважин, спрыгивали с воздуховодов и отлипали от масляных фильтров. Целая семья людей-амфибий вынырнула из бака аварийного запаса воды, выкрашенного зеленым. Отцепившись от осветительной арматуры, упали сиамские близнецы, едва при этом не разделившись. Спрыгнул с труб электропроводки гермафродит с крохотной головой. А с трубу системы отопления – другой, с головой просто огромной. И конечно же с еще каких-то труб и труб совершенно никаких посыпались вообще безголовые граждане. Со скамеек вскакивали старики и падали с нар младенцы. Покидали облюбованные санузлы домохозяйки-альбиносы, а дизельную электростанцию – домохозяйки темнее сажи.
Вскоре за столами Главного Помещения не осталось ни одного свободного места. Под столами – тоже. И хоть все молчали, Капитан Фуражка простуженно просипел, поправив фуражку с ржавым якорем на грязно-белом, захватанном пальцами и заплеванном крысоканами околыше:
– Тишина в отсеках!
Тише не стало, но Капитан Фуражка довольно крякнул и заторможенно помахал всем ручкой, будто бы отвечая на всеобщее ликование по случаю его появления, хотя, конечно, никто и не подумал ликовать. Фуражка мнил себя главой Царства Небесного, за что его не раз поколачивали. Всем и каждому Капитан рассказывал, что еще во время войны он командовал атомным подводным авианосцем, пехотной дивизией и двумя детскими садами. Ну и по совместительству был президентом королевства и завхозом звездной империи в одной далекой-далекой галактике.
– Герой мертв, – начал Капитан Фуражка и сразу продолжил: – И это плохо.
Отрицатели внесли Вована – лицо загадочное, хвост розовый – и положили на специальный помост для мертвых героев, склепанный из двух защитно-герметических дверей на лафете из ставня аварийного выхода. Все смиренно опустили глаза, свернули уши в трубочку и запыжевали носы ложноножками, растущими на верхней губе и свидетельствующими о половой зрелости.
– Зато у нас есть убийца! – Фуражка радостно закашлялся. – И это хорошо! Казнить, нельзя помиловать?
Воспрянув, население дружно, в едином порыве захрюкало, заулюлюкало и продолжительно захлопало в перепончатые ладоши. Особенно старались Ксюхина свекровь и соседка Нинка.
Капитан Фуражка принялся перечислять способы казни, чтобы всем Царством Небесным выбрать подходящий. «Скормить бабца крысоканам?» – сипло вопрошал он. Толпа отвечала угрюмым мычанием, а крысоканы, совершенно безразличные к людским проблемам, шевелили сегментными усиками и, щеря мелкие, но острые клыки, с воздуховодов поплевывали на собравшихся слабой серной кислотой. «Напоить радиоактивным лимонадом и запереть все туалеты?» Толпа задорно освистала это предложение… Дебаты продолжались до тех пор, пока, согнувшись вдвое, отрицатели не внесли в Помещение хлюпающий авиационный бак, тот самый, в котором Ксюха стряпала, и поставили на помост для мертвых героев – рядом с Вованом.
– Пусть сама ест свой борщ! – выкрикнула Нинка.
Стало тихо-тихо. Ксюху подтолкнули к баку. Столь лютый способ расправы пришелся всем по вкусу. Тем отчетливей в наступившей тишине до слуха всех и каждого донеслось шепелявое бормотание. «Спасибо, любимая, за добавку», – автоматически перевела Ксюха. Кряхтя, Вован сел на помосте во всей своей красе – в «бермудах», лысый и беззубый, – в лапе у него будто сам собой возник половник. И откуда только?.. Им-то герой и зачерпнул из бака без стеснения.
Соседка Нинка восхищенно пошкрябала рога нижней лапой, еще не удостоенной педикюра:
– Двести граммов нитрита натрия сожрал – и шевелится еще?! Вот это мужик! Жаль только, у него…
Последние ее слова заглушила благородная сытая отрыжка. «Любимая, отличный борщец, еще такого навари, лады?» – расшифровала Ксюха. После чего, буркнув что-то совсем неразборчивое, герой вновь занял надлежащее трупу горизонтальное положение.
– Двести граммов все-таки не сто пятьдесят, – философски заметила Нинка. – Все равно пусть Ксюха жрет свое варево!
– Люди добрые, но ведь герой, возможно, еще жив… – раздалось со стороны отрицателей, стоявших почетным караулом над телом. Один – здоровяк – стоял почетней других, из его «хобота» поступило предложение.
– Так что мы напрасно собрались, что ли?! – Фуражка поправил фуражку, сползшую на покатый лоб так низко, что козырек наехал на его фасетчатые зрачки. – Казнить бабца!
– ДА-А-А!!! – взревела толпа.
Все кричали так громко, все так вибрировали, что это не могло не привлечь червя.
Он вполз в Помещение со стороны дальних туннелей. Это был тот самый червь, которого Ксюха натанцевала-навибрировала, чтобы червятины добыть. Она узнала его по свежей зарубке, еще не затянувшейся слизью.
Что тут началось!..
Позабыв о казни, Ксюхе с борщом и мертвом герое, все дружно выхватили саперные лопатки, тяпки, мачете, бензопилы и даже серпы с молотами и дружно принялись отхватывать от червя по куску-другому – если не к позднему ужину, то к раннему завтраку. Через пару минут до конца Помещения доползла одна лишь слизистая, жалобно попискивающая голова, на которую никто не позарился в связи с ее полной невкусностью.
И напрасно. А впрочем…
Ксюха была единственной, кто не вибрировал и ничего не выхватывал. Поэтому одна лишь она заметила, что с воздуховодов не летели больше вниз кислотные плевки крысоканов.
Это должно было насторожить граждан бомбарика.
Но они были слишком заняты.

* * *

После сытного ужина поспать – самое оно. В такие моменты тебя, настоящего героя, ядерный взрыв не разбудит. Разбудит лишь образец, как бы тот бесшумно ни подкрадывался. Это инстинкт, привитый подзатыльниками старейшин-преподов. Без тычков и зуботычин не выжить на поверхности, это каждый герой знает.
Но на сей раз ты сначала почувствовал зуд – не обычный, но странный! – по всему телу. Открыв глаза, с удивлением поднес поближе к лицу руку – кожа была гладкой, совсем без радиоактивных ожогов и струпьев. Что за?.. Есть такое слово ругательное… Регенерация, кажется. Рука и кожа фатально отвлекли тебя от образца, проникшего в подземелье и замершего в темноте дальнего коридора. Остальные ни о чем не подозревали, радостно расчленяя Червя, но ты-то чувствовал опасность, мог бы и раньше среагировать.
Когда ты увидел этот образец в первый раз, он, перебирая всеми шестью лапами, величаво хромал по заснеженному проспекту, обрамленному прекрасными руинами древних многоэтажек.
Почему образец? Это название пошло еще с древних времен, когда Царство Небесное было особо секретной лабораторией по разработке и тестированию новейших видов биологического оружия.
Тело у нового образца было полушарообразное, выпуклое – как у всех тварей его вида. Голова короткая, с одиннадцатью сяжками на переднем крае. Что такое сяжки? Ты не знаешь, тебя заставили в школе героев заучить термины и ТТХ, вот и сыплешь ими по случаю. Да преподы, наверное, и сами не знали… Брюшко – целых пять свободных члеников. У тебя всего-то один, и что с ним делать, а тут – пять! Ужас да и только!
У образцов нынче самый активный период заготовительный. Они нынче жиры нагуливают – червей жрут, даже если сытые. Черви ведь на поверхность выползают, чтобы глотнуть свежего радиоактивного воздуха. Вот образцы и шарятся по развалинам, ищут на снегу и в пепле норы, могут даже в бомбарик, как выяснилось, забраться. Вот образец и последовал за Червем по норе, им проделанной, и в туннели забрел.
И приготовился к атаке, выдвинувшись из темноты.
Ты – герой! – тоже весь подобрался, хвост торчком.
Судя по яркому окрасу и блеску, этот образец совсем молодой, у стариков хитин тусклый из-за множества царапин и ветряной эрозии. Нападают образцы активно, без задержек и перекосов. Резко пахнущим желтым ядом стреляют, наводя на цель суставы ног. Прицельная дальность – двадцать метров. Максимальная – больше, ты уже не помнишь, сколько. Да и неважно это, двадцати вполне хватит, чтобы чуть ли не все граждане Царства Небесного оказались в зоне поражения.
Вот потому образец и жахнул сначала струей.
Заорали все, запричитали: «Помогите! Где герой?!» У Фуражки с головы слетела фуражка. Бывшая «любимая» по ней протопталась, так Капитан сразу ей дал по рогам. Молодежь, отрицающая Мирный Атом, под предводительством узкоплечего карлика-здоровяка двинула атакой на образец, рассчитывая, очевидно, забить врага «хоботами» противогазов или своими выпадами рассмешить его до смерти.
Положение было критическое.
Ты вскочил на задние лапы.
Ощерился.
Издал воинственный клич.
И помчался прочь из Помещения. Это не бегство, что вы. Этому учат всех героев, это называется «отход на запасные позиции».
Вот только далеко уйти в запас тебе не удалось. Потеряв равновесие, ты рухнул и тут же с хлюпом оторвал расквашенный нос – опять! – от бетонного пола. Рядом стояла новая «любимая», всеми глазами – раз-два-три – моргая. И образец тоже стоял рядом, прикидывая, кого первым из вас сожрать. По щелкающим жвалам его стекала слизь, целая лужа уже на полу. И ладно бы «любимую», ее смерть не стала бы невосполнимой потерей для города-бомбарика. Но вот твоя гибель… В таком несчастном случае Царство Небесное лишилось бы своего единственного защитника.
А этого ты никак не мог допустить.
Заначенный половник – иного оружия у тебя не было – ты и метнул в чудище.
Правда, особой меткостью ты никогда не отличался. Ну да для героя плюс-минус пять метров – погрешность вполне простительная. Тем более, что образец неожиданно сместился, жвала его впились в пролетающий очень мимо половник – хрясь! – и кусок металла с налипшими на него остатками борща исчез в пасти.
В тот же миг образец замер.
Все его выпуклое тело задрожало вместе с сяжками, чем бы они ни были.
В случае опасности образцы неплохо летают, у них для этого есть плотные прозрачные крылья сплошь в упругих прожилках. Крылья свои они прячут под хитином. А вот нынешний прятать не стал, развернул плоскости по полной и в один взмах очутился у бака с борщом.
Учуял, значит, запах, нахлебник. В смысле, подхватил передними лапами бак и давай борщ хлебать. Пока весь не выхлебал, не успокоился. А потом еще и бак, слизью исходя, прожевал.
Вот им-то и отравился, баком этим, не иначе.
И рухнул замертво.
Что называется, испустил дух. Причем такой дух, что всем уцелевшим в Помещении сразу стало ясно: ни одна живая тварь так пахнуть не может, только дохлая. Причем уже давно.
– Ты мне бовфя свави ефе, ховофо?
– Понравился? – Новая «любимая» помогла тебе подняться и отряхнуть «бермуды».
– Офень. Офень он мне навефу пвигодифься – как овуфие маффового унифтофения.
Если она и поняла насчет оружия, то виду не подала.
Да и тебе не до того уже было. Что-то жутко мешало в «бермудах». Чего-то там топорщилось впервые в твоей героической жизни. Все из-за борща, не иначе.
И потому тебе неудобно было, когда новая «любимая» схватила тебя за лапу и к себе в отсек потащила. Сначала ты хвостом отбивался, не хотел, а потом подумал, что, наверное, у нее там еще вкусное есть.
Сюрприз какой-то.
Ведь бабцов ты любишь, когда они пожрать дают и, наоборот, когда наоборот.

* * *

После того, что случилось, отказать Вовану во взаимности ну никак нельзя было.
Хотя кое-кто и зарекался. В конце концов, не зря же Ксюха ему подножку подставила, когда он из Помещения храбро убегал от мутанта с поверхности?..
Так в ее счастливой семье одним героем и тюбиком с шампунем «Кря-кря» стало больше. И жила их семья долго и счастливо, пока однажды Ксюха не прочла старинный рецепт и не приготовила окрошку, отужинав которой Вован неделю пролежал в коме. Зато потом у него волосы начали расти и зубы.
Пока что молочные.
Одновременно с их сыночком – у того как раз первый резец наметился.
Мальчишку, кстати, Димоном назвали. И хвост у него такой же, как у папы.
И вообще он вылитый герой.
Будущий защитник Царства Небесного!

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Борщ бункерный
Рекомендуется как средство общеукрепляющего действия, выводящее радионуклиды из организма. 

Для бульона необходимо добыть три килограмма мяса гигантского червя. Важно от живого червя отсечь кусок пожирнее.
Чтобы отбить специфический неприятный запах и убрать горечь, мясо необходимо хорошенько выварить, трижды сменив дистиллят. Потом еще раз выварить. При необходимости выварить в пятый раз.
В бульон можно засыпать все что угодно в каких угодно количествах.
Главное! Не забудьте по вкусу добавить сушеной слизи червя или же щепотку нитрита натрия (последний ингредиент рекомендуется исключительно лишь гурманам-самоубийцам).
НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Игорь Вардунас
Привал «У Шивы»

«Ковчег», находящийся на границе Циркезонья и скованных вечным льдом просторов Западных Пустошей, лежал на пути Дрессировщицы и Жикара, направляющихся в сторону Урановых Шахт. Огромная баржа, выброшенная на границу заснеженной суши и застывшего моря, превращенная в оазис для торговцев, кочевников и разномастной шушеры помельче, была единственным укрепленным пристанищем одинокому путнику на многие мили вокруг. За что получила свое название, сложенное из разбросанных на корме букв, некогда составлявших длинное слово, а теперь выборочно либо затертых, либо закрашенных стараниями неведомых маляров.
– Да, заворачиваем. Пора устроить небольшой привал, – кивнула Дрессировщица, перехватив вопросительный взгляд водителя. – Заодно навестим кое-кого.
– Отлично! А то я уже к сиденью прирос, – разглядывая приближающийся Железный город, согласно кивнул покладистый Жикар и скосил глаза на датчик уровня топлива. – Мне кое-что рассказывали про это судно. У вас тут знакомые?
– Старый друг, – кивнула Дрессировщица и аккуратно сложила карту Черного Вилли, на которую были нанесены замысловатые пометки с указаниями, где искать клад в долине Урановых Шахт. – Когда-то работали вместе.
– Бизнес и дружба – плохое соседство, – буркнул Жикар, чем откровенно развеселил Дрессировщицу.
– Ты ревнуешь? Кто бы подумал. А мне казалось, мы с тобой неплохо справляемся, – подняла брови охотница и указала вперед. – Смотри-ка, что это там?
У обледенелого бока приближающегося корабля толпилось сборище человек в шестьдесят, потрясая плакатами, сделанными из картонок и обрывков брезента. Мелькали ватники, ружья, противогазы… Кто-то взгромоздившись на деревянный ящик пылко произносил речь, размахивая руками.
Жикар просигналил толпе, когда в боку баржи с лязгом обозначилось прямоугольное отверстие раскрываемых грузовых ворот. Толпа раздалась в стороны. Несколько «противогазников» попытались прорваться внутрь, но из «Ковчега» красноречиво высунулось дуло противопехотного огнемета, шумно харкнувшее в воздух длинными языками чадящего пламени. Человек на ящике подавился речью и завалился в сугроб, прикрывая подпаленную ушанку руками.
– Стойте! – тут же осадил самых ретивых в толпе показавшийся из-за спин огнеметчиков мужичок, одетый поприличнее остальных. – Договорились мы вроде!
– Перестанут лес вырубать? – недоверчиво выкрикнули из толпы.
– Так он сказал, – чинно погладил окладистую бороду мужичок.
– Брешет!
– Не верим! Тащи его сюда! Пусть прилюдно всем скажет!
– А Роза? – встряхнул подпаленную ушанку снова взгромоздившийся на ящик мужик. – Роза выйдет за меня?
– Успокойтесь, – вышедший из баржи человек, бывший, по всей видимости, парламентарием, примирительно поднял руки. – Окончательные условия обсудим завтра на сходке, по случаю, так сказать. Там же и пакт заключим.
– Пьянка, ура! – нестройно заголосила разволновавшаяся сталкерня. Кто-то в порыве эмоций содрал с прелого лица респиратор и обнял соседа, расцеловав того в обтянутые резиной щеки.
– «Долой Барука!», «Отдайте лес егерям!», «Барук, вали с заповедника!». – Дрессировщица бегло читала пестрящие за окном надписи самодельных транспарантов, возвышающихся над толпой, которая смыкалась за внедорожником по мере того, как тот продвигался вперед. – Ну и ну. Не знаю, кто этот Барук, но ему лучше не показываться.
Жикар сбросил скорость, и «хамви» с рокотом вкатился в «Ковчег» по опустившимся металлическим сходням, которые, дав парламентарию сойти на снег, тут же стали втягиваться в чрево баржи. Сдав оружие – хлыст со смешком разрешили оставить; по всей видимости, в здешних краях не знали, на что в умелых руках способна плеть из позвонков торфяной гадюки, – и пройдя положенный досмотр, Жикар в сопровождении Дрессировщицы, недовольно ворчавшей что-то в адрес таможенников, принявших ее за пастушку, вошел в гудящее чрево «Ковчега».
Стальной гигант считался мирной зоной, и на территории категорически воспрещалось любое оружие. Петляя по многочисленным коридором и отсекам, Дрессировщица уверенным шагом бывавшего здесь человека направлялась прямиком в кантину «У Шивы». Жикар послушно двигался следом, не забывая глазеть по сторонам, – многое из встреченного по пути через палубы было для механика явно в диковинку.
Наконец, разглядев знакомую вывеску «У Шивы. Вход только с пустым желудком и большим кошельком!», Дрессировщица переступила порог таверны и на мгновение остановилась, изучая открывшуюся взору картину. Сколько она не бывала тут – пару сезонов, три? Многое поменялось, помещение явно пережило несколько перестановок. Неизменными остались лишь многочисленные посетители и запах. Непередаваемый аромат всевозможных кушаний и яств, на которые был так щедр хозяин. Дела у Шивы явно шли в гору, что немудрено, при его-то талантах. Просторное помещение, уставленное бочками с положенными на них круглыми столешницами, было забито людьми и прочими разношерстными обитателями Циркезонья. Из глубины доносилась необычная беззаботная музыка, которую выводил квинтет муталисков, зажимавших усищи-струны между цепкими нижними ложноножками. Стены и потолок украшали старинные вымпелы, артефакты и прочая всячина, в качестве залога оставленные сталкерами и самоходами, когда было нечем заплатить за еду. Имелись тут и трофейные головы устрашающих созданий, чьи хмурые морды скалились на посетителей с оструганных деревяшек. Среди них выделялась одна посвежее, увенчанная громадным рылом и косой печатью на лбу «За долги».
Полной грудью вдохнув дразнящие обоняние ароматы, Дрессировщица поискала глазами барную стойку. За длинной изогнутой доской, плашмя положенной на внушительные пузатые бочки, восседал многорукий человечек, деловито дергавший за тянущиеся к нему со всех сторон лески, словно паук, плетущий паутину. Жикар уже некоторое время блуждал взглядом по потолку, с профессиональным интересом наблюдая за этим процессом. Сквозь кумар изредка проступала сложная система шестеренок и ферм, к которым крепились длинные манипуляторы и багры на подвижных шарнирах, ловко подносившие выпивку и подносы с закусками довольно галдящим посетителям. Каждая такая «рука», в свою очередь, соответствовала леске в ручке у расторопного «бармена».
Из титанов за стойкой высовывались начищенные водопроводные краны, рядом с компанейски позвякивающей на крючках питейной тарой всех размеров – начиная от ведрообразных и заканчивая миниатюрными, с наперсток. Ни одно из названий напитков, выведенных на емкостях подтекшей белой краской, не было знакомо Дрессировщице – кантина явно успела расширить перечень поставщиков.
– Рита! Девочка моя! Сколько лучей и рентген!
Хриплый басовитый оклик заставил девушку оторваться от созерцаний и повернуться к распахнувшимся дверям кухни, из которых величественно выплыл хозяин заведения – Шива и, заприметив новых посетителей, так и застывших при входе, гостеприимно раскинул руки. За свою тучность, гладкокожесть и многорукость – целых три пары, уютно покоящихся на необъятном животе, – легендарный шеф-повар кантины и получил свое прозвище.
– Привет, старый гурман. Рада видеть тебя в добром здравии. – Дрессировщица шагнула навстречу, и Шива заключил ее в свои многорукие объятия. – Это Жикар, мой компаньон и мастер на все руки.
– Па-ап, у нас опять приправа закончилась, – возникшая рядом с дородным поваром рыжеволосая девушка о шести руках вопросительно взглянула на родителя и улыбнулась гостям. Жикар поежился. – Рита, привет!
– Как же ты выросла! – улыбнулась Дрессировщица. Да, давненько она здесь не была.
– Роза, это не может подождать? – ворчливо поинтересовался отец. – Пусть хоть раз что-нибудь произойдет без моего участия.
– Ладно-ладно, я на кухне.
– Надеюсь, вы проголодались? Какими судьбами в наших краях? Увы, последние новости, которые мне довелось услышать, были не свежее болотной редьки после тушения. Рассказывайте, рассказывайте!
– Решили сменить обстановку на зимний сезон, работа закончилась, а деньжат, наоборот, подкопилось. Да и подустала я от Циркезонья, – ответила охотница, и Жикар согласно кивнул. Они давно условились никому не болтать об истинной цели их далекого путешествия. – А что тут у вас? Что за митинг у входа?
– Дележка, – пригласив гостей и примостившись на стул у свободного столика, шеф-повар откинулся на спинку, сложив на животе три пары рук. – Территориальные войны. Барук – местный авторитет, переживает не лучшие времена. Поставки угля и прочей горючки для «Ковчега», на котором он и выбился, стали падать. Из-за моря идут тревожные вести. Вдобавок моя пигалица хочет выскочить за сына егерского главаря, будь он неладен. А я как бы под крышей Барука, сама понимаешь – никак.
– Дети быстро растут. – Дрессировщица сняла старую ковбойскую шляпу и положила на столик перед собой.
– Чужие, – фыркнул в усы шеф. – У нас тут два враждующих лагеря. Да и мне такое родство вот где сидит. Своих вшей полная маковка. Самоходы брешут о заварухе в секторе Урановых Шахт. Много беженцев, а лодчонка у нас не резиновая, сама понимаешь.
– Мы как раз туда направляемся, – кивнула Дрессировщица.
– Вечно тебе не сидится. Всегда лезешь в самое пекло.
– Дочке нотации читай. А мне нравится, – собеседница упрямо тряхнула небрежно остриженным каре иссиня-черных волос.
– Чего ты там забыла?
– Дело, – уклончиво ответила охотница. – Так что с углем?
– Так вот, – продолжал Шива. – Когда кошелек стал уже конкретно худеть, Барук положил глаз на местный заповедник. Лес, охотничьи угодья, все дела. Начали потихоньку древесинкой да торфом разживаться, вот только местным это не понравилось.
– Местные? – Дрессировщица подняла брови, наблюдая, как подрагивает огонек в склянке-светильнике, над которым она водила пальцем.
– Егерская община, – кивнул Шива. – Сидели до поры, никого не трогали. Охраняли незараженный сектор, животину разводили. Потом, правда, лешаки приблудились, но на них там быстро управу нашли. Ну а как Баруковы хлопцы полезли лес вырубать, ощетинились, ясное дело. Пару раз уже людей не досчитались. Егеря отнекиваются, валят на лешаков – дикие, мол, так чего без спросу соваться. Но дураку понятно, откуда ноги растут, сами они хлопцев почикали, – шеф-повар вздохнул. – У многих здесь бизнес, включая меня. Поэтому от новой сделки много чего зависит. Барук выкупит часть егерских угодий на их выбор, а другие трогать не станет. Не знаю, чем все закончится, но заказ на банкет самый большой в этом сезоне, – глазки шеф-повара жадно блеснули, и Дрессировщица интуитивно поняла, что разговор переходит к сути. – Любимое блюдо Барука – слизень-короед тушенный в реакторе со скумрепками по-клаштарски.
– Шива, имей совесть, мы же только приехали. Я в отпуске.
– Тебя мне посылает само провидение! Банкет только завтра вечером, успеете отдохнуть, – невозмутимо сказал шеф. – Вам выделят лучшую каюту, отоспитесь. И с утречка…
– Я работаю с живностью другого сорта, – схватилась за последний аргумент Дрессировщица, – и я не разносчик еды. Отправь своих побегушников.
– Да брось. Ты же не откажешь в услуге своему старому Шиве, – повар молитвенно сложил ладони всех рук, на мясистых пальцах которых сверкнули недешевые перстни. – Ну? А уж монетой я тебя не обижу. К тому же с вами отправится Рецептер.
– Кто? – удивленно переспросила девушка и убрала со стола шляпу, давая официантке расставить перед собеседниками ягодный пунш.
– Рецептер – личный кулинар Барука. Специалист по специям и мастер разделки, – в голосе Шивы послышались ревнивые нотки. – Он проверит качество слизней на месте, да и вам меньше мороки. Приготовление короедов Барук доверяет только ему.
– Вот сам бы их и ловил. – Дрессировщица вздохнула и переглянулась с Жикаром, который, не встревая в разговор, продолжал поглядывать на потолок, где носились руки-манипуляторы. – Ты неисправим.
– Значит, решено! – шеф-повар поднял свой стакан с пуншем. – За ваше прибытие!
Сообразив, что запоздала с ответом и Шива расценил ее молчание как согласие, Дрессировщица мысленно фыркнула. «Не успели распаковаться, как их опять уже куда-то впрягли. Эх, подруга, доведет тебя когда-нибудь душа нараспашку…»
– Рита, Жикар! Вы не представляете, как безмерно я рад вас видеть! Будьте как дома! Все блюда от заведения! Рекомендую соте из вырезки крысюков, мясник сегодня в ударе! – радушно пробулькал Шива и, причмокнув губами с прижатыми к ним кончиками пальцев верхней руки, неторопливо поплыл в сторону кухни. – Да, насчет Рецептера. Не пугайтесь особо. Он вообще-то ничего, хоть и странный.
Притомившихся в пути напарников не стоило уговаривать дважды.
– Забавный экземпляр. – Жикар наблюдал, как широкая спина шеф-повара скрылась за крутящейся дверью кухни.
– Он лучший из всех, кого я встречала, настоящий гений. – Дрессировщица развернула намалеванное на картонке меню, которое сбросила проплывавшая над ними «рука». – Язык проглотишь.
Сделав заказ и устроившись поудобнее, они неторопливо тянули ягодный пунш, вполуха прислушиваясь к витающим вокруг разговорам.
– …а эти-то, егеря, и уши развесили. Не будет у них договора, обманет Барук, – вполголоса переговаривалась парочка сталкеров, усевшихся за соседним столиком. – Как пить дать обманет.
– С чего вдруг?
Дрессировщица чуть передвинула стул, не поворачивая головы, – сплетни о готовящемся перемирии между егерями и группировкой Барука неожиданно вызвали у нее интерес.
– Среди его прихвостней кто-то ляпнул, он это для вида егерскому послу сморозил. Отбрехался, мол, – продолжал один из сталкеров, не замечая, что помимо сидящей к нему спиной Дрессировщицы к разговору внимательно прислушивается неприметный человек у стены, одетый на манер митинговавших на улице лесничих. – А на самом деле бумажка эта и не значит-то ничего, так, больше для форсу. Через пару дней к нему должен караван подойди, из-за моря. Так с их поддержкой Барук этим егерям такого навешает, что и лешаки не спасут. Нужны Баруку эти леса, ох как нужны.
Резкий взрыв хохота заглушил конец фразы, и нарезавшая поданное мясо Дрессировщица недовольно поморщилась, посмотрев на источник звука.
– …садоводство-то на холме, а как по склону пойдешь, пролесок с торфяниками начинается, – слышалось от другого столика, за которым устроилась троица рослых наемников, потягивающих бражку. Рядом со стульями были свалены туго набитые рюкзаки – самоходы обмывали хабар.
– Бывал я в тех краях. А чего ты на водонапорке не переночевал?
– А думал, успею. Уж больно хотелось Сано обогнать.
– Это ж как ты на сосну-то с хабаром залез, альпинист?
– А у меня боты с набойками, во! – продолжал рассказ сталкер, невозмутимо закинув на стол ножищу в кожаном сапоге, украшенном стальными «клыками». – Ремешок на ствол, потом вокруг себя, ногами уперся – и вперед. Только до первых веток долез – чу! – туман поднимается. Да необычный, зеленый такой, как подсвечивает кто. Тут-то зомбаки и поперли.
– Заливай! Снег на дворе.
– Ручищи растопырены, глаза горят, и мычат все чего-то… Страсть тебе говорю! Столпились внизу, рты разевают, а достать меня никак.
– Тогда-то они дерево и подгрызли? – недоверчиво фыркнул один из собеседников, вновь озвучивая уже явно известный финал истории.
– Вот облучиться мне на месте – завтра пойдем, покажу! – перекрестился рассказчик и сузил указательный и большой палец руки до узенькой щелочки. – Вот настолечко не догрызли, иначе бы мне хана. Как сосна удержалась, до сих пор в толк не возьму…
Покончив с ужином и опрокинув последний стаканчик, Жикар и Дрессировщица, не дослушав, чем в итоге закончился спор, вызванный байкой, направились на гостиничную палубу, где для них уже была отведена каюта.
– Путь к сердцу мужчины лежит через желудок? Ха! Готова оспорить, – сыто промурлыкала охотница и, зайдя на свою половину, начала раздеваться. Из-за матерчатой перегородки, разделявшей каюту надвое, донесся щелчок пряжки ремня и неторопливое жужжание расстегиваемой «молнии». Приглушенный свет от мерцающего фонаря отбрасывал на тряпку косую тень Дрессировщицы. – А я уже забыла, как здесь кормят!
Выпростав руки из рукавов, Дрессировщица стянула термокомбинезон.
– Пойду, проверю машину, – буркнул напарник.
– Не беспокойся, здесь ничего не случится. Давай спать, – сонно ответила Дрессировщица, забираясь под одеяло из шкуры саблезуба. – Завтра вставать спозаранку. Рецептер еще какой-то. Хи, ну и имечко.
– Я попросил местных кое-что переделать в шасси. – Жикару явно не сиделось на месте. – Если мы хотим ездить по окрестностям без помех.
– Как знаешь, – зевнула напарница. – Только не вздумай играть с ремонтниками в шрик-шлак: оберут – моргнуть не успеешь. И вообще, будь начеку. Надежный народ, но азартный.
– Угу.
Последнее, что услышала Дрессировщица, прежде чем прогрузиться в сон, был негромкий лязг прикрываемой двери.

* * *

Наутро присланный Баруком специалист по специям уже поджидал Жикара и Дрессировщицу в ангаре для техники возле переоборудованного накануне «хамви».
– Етить-матить, – при виде нового пассажира охотница вспомнила совет Шивы и почувствовала, как по телу пробежали мурашки.
Тот, кого называли Рецептером, был невысок и с ног до головы облачен в белоснежный костюм-скафандр из неизвестного бронематериала, который поддерживал сложный шарнирный каркас. Что-то подобное таскал на себе облученный в Шахтах Черный Вилли. Но больше всего поражал своим видом массивный противогаз, полностью закрывавший лицо. Нижняя часть его представляла собой чудовищное нагромождение непонятно как уместившихся на столь малом пространстве фильтров и фильтриков, электронных «носов» и каких-то трубочек, а крохотные обзорные глазки-бусинки из матового стекла не передавали никаких эмоций. В руках присланный мафиози специалист держал увесистый чемоданчик-кофр с рисунком биологической угрозы на пузатом боку.
– Доброе утро, – на всякий случай поздоровалась Дрессировщица, пока Жикар заводил внедорожник. – Готовы прокатиться?
Рецептер ничего не ответил, молча отвесил короткий поклон и полез на сиденье сзади.
– То ли еще будет, – тихо пробормотала охотница, захлопнув дверь, и напарник выкатил «хамви» из Ковчега.
В хрустальных утренних сумерках заснеженный лес походил на сказочный сон. Белоснежно-сахарный от девственного ковра под ногами до необъятной высоты над головой. Жикар и Дрессировщица еще никогда не бывали в этих краях. Выталкиваемый из легких воздух неторопливо срывался с приоткрытых обветренных губ, лениво закручиваясь, словно в груди охотницы тлели раскаленные угли, в любой момент готовые вспыхнуть языками обжигающего легкие пламени.
– Может быть, это?
Возглас Жикара, постучавшего ручкой коловорота по стиснутому ледяной коркой стволу, заставил ее обернуться и прищуриться от отражаемых снегом косых лучей поднимающегося алого диска солнца. Местные технари перед выездом предусмотрительно снабдили охотников парой специальных затемнённых очков, и девушка еще раз порадовалась, что вняла уговорам, – отражаемый от снежной корки солнечный свет болезненно застилал глаза, заставляя их слезиться и лишая ориентации.
– Тут написано, – распахнув шубу из шкуры самца волколака, Дрессировщица вытащила из-за пояса термокомбинезона сложенный вдвое тетрадный листок, который ей вручил Шива. – Слизень-короед, десять штук. Можно с ветками. Древесина благородная. А вы что скажете… Рецептер?
Стоявший чуть в стороне попутчик с чемоданом смотрел куда-то в сторону и по-прежнему не сказал ни слова. Охотница дернула плечиком. И какая от него тогда польза? А может, он немой? Насколько ей было известно, кодексы чести в некоторых группировках не отличались особой гуманностью. Или вообще робот, поди тут разбери. Охотница украдкой оглядела Рецептера. Она много чего слышала об управляемых модулях и всяких там киборгах, но лично пока ни одного не встречала, почитая россказни за байки. А вдруг правда?
– Каковое из деревьев более благородно – сосна или дуб? – задрав голову, Жикар разглядывал раскинувшиеся над ними переплетающиеся кроны деревьев.
– Не знаю, – поправив шляпу, Дрессировщица оперлась сапогом о пенек, из которого во все стороны торчали обледенелые поганки, словно трубы из гномьего логовища. – Но сосну велено не брать.
– А это?
– Да, это дуб. – Дрессировщица посмотрела на Рецептера, который кивком головы одобрил выбор, и Жикар, вонзив в обхватистый ствол длинное острие сверла, споро навалился на взвизгнувшую ручку коловорота.
– Так почему сосна отказать? – не оборачиваясь, прохрипел он, продолжая сверлить.
– Из-за вкуса, – объяснила напарница, пряча бумажку и оглядывая лысые ветви могучего дуба, сплошь усеянные выпуклыми белыми наростами, похожими на древесные грибы. Покрытые коротким ежиком сокращающихся волосков, личинкообразные слизни привычно паслись, неторопливо поглощая дерево. – Высокое содержание смол, мясо потом горчит и жилы слипаются. У них… слизней, там вроде что-то по-особенному переваривается, придавая им особый смак. Поэтому важно, чтобы древесина была высший сорт.
– Это как когда брагу настаивают, в бочках? – оживился Жикар, и коловорот на мгновение перестал скрипеть.
– Вроде того, наверное. Я в этом не понимаю.
– Я тоже, – буркнул напарник, на голове которого косо сидела растопыренная ушанка с красной звездой во лбу, истинное происхождение которой осталось для Дрессировщицы в тайне, хотя она и догадывалась, что напарник мог запросто пренебречь ее предупреждением об азартных играх. На прямой вопрос Жикар невозмутимо откликнулся, что выменял шапку в кантине на пару значков, добытых им во время странствий. – Какой вкус от слизняков? Сплошные жир да сало. Фу!
Шмыгнув раскрасневшимся носом и проведя по нему тыльной стороной испачканной технической смазкой варежки, Жикар с новыми силами налег на сверло, проделывая в стволе очередную дырку. Следя за ним, Дрессировщица улыбнулась. Незаменимый напарник довольно быстро, как он сам любил повторять в последнее время, циркезонился.
В стороне тихонько скрипнула ветка, и инстинктивно потянувшаяся к кобуре с верным «ГЛОКом» охотница застыла, встретившись взглядом с медведем, который с любопытством смотрел на них из-за стволов ближайших деревьев. Не урод или мутант, с которыми она привыкла иметь дело последние несколько лет, а огромный, красивый хозяин леса с белоснежной, лоснящейся шерстью. Дрессировщица ощутила, как что-то легонько кольнуло в груди. Откуда он здесь? Как? Почему?
– О-о-о! – медленно выдохнул вскинувшийся как гончая Жикар и выпустил прокрутившуюся ручку коловорота, завороженно смотря на животное.
Даже Рецептер заметно оживился и, хрустко переступив подошвами, крепче вцепился в свой чемодан.
– И не думай, – перехватив взгляд Жикара, Дрессировщица сделала короткий жест, не поднимая руки. – Пусть идет.
Как же давно она не видела настоящих, довоенных зверей!
– Но пуркуа? – разочарованно пискнул Жикар, словно ребенок, которому показали погремушку, но запретили дотрагиваться. Дрессировщица вздохнула, великолепно понимая напарника. Конечно, это вам не слизни.
– Во-первых, мы уже в отпуске, и нам его никто не заказывал. Охотиться ради убийства? – Дрессировщица как загипнотизированная смотрела на медведя, в ответном взгляде которого, казалось, на нее задумчиво смотрело прошлое. – А во-вторых, это подконтрольная территория. У нас разрешения нет.
Последний довод возымел действие, и Жикар, проводив взглядом вразвалочку удалявшееся по своим делам животное, потерявшее всякий интерес к чужакам, что-то проворчав под нос, снова принялся за работу.
– Готово, – наконец доложил он, закидывая коловорот на плечо и направляясь к стоящему на пригорке «хамви», с колес которого была снята резина, замененная танковыми траками, наваренными на обода, между которыми на тележный манер перекрещивались массивные спицы. Обычные всесезонные покрышки в данных условиях лишь скользили, вхолостую прокручиваясь по снежному насту и делая многотонный внедорожник полностью неуправляемым. Жикар с легкостью отказался от них в пользу новой «обувки», которую за несколько часов помогли приладить рукастые умельцы из «Ковчега». – Теперь расстелем подушка и можно шокировать.
Разложив под дубом широкий брезентовый наст на манер пожарного, Дрессировщица наблюдала, как Жикар протягивает от внедорожника несколько диодов на разматываемой проволоке, которые он воткнул в просверленные дыры в стволе дерева. Вернувшись к автомобилю, он нажал несколько рычажков на приборной панели, и послышалось ровное гудение электричества. Задрав голову, охотники следили за происходящим на дереве. Потревоженные импульсами слизни беспокойно заворочались, но продолжали держаться присосками за ветки.
– Прибавь чутка.
Гудение усилилось, и несколько слизней, не удержавшись, шлепнулись на брезент. Через мгновение к ним присоединились и остальные паразиты, неторопливо объедавшие дерево.
– Пакуем? – когда последний извивающийся слизень-опадыш плюхнулся на подстилку, Жикар протянул Дрессировщице вилы, которые извлек из багажника.
– Нельзя, – покачала головой та, посмотрев на Рецептера, который опустился на одно колено и, раскрыв чемоданчик, поочередно погружал в него слизней, проводя с ними какие-то манипуляции. Неожиданно он чихнул – хриплый простуженный мужской бас заглушило множество фильтров, – и Дрессировщица внутренне выдохнула. Все-таки человек. – Шиву же ясно сказал – если слизня неправильно освежевать, мясо станет смертельно ядовитым.
– И кому охота такой деликатес? – фыркнул механик, наблюдая за работой Рецептера.
– У всех в голове свои тараканы.
Проверив последнего слизня, Рецептер выпрямился и, закрыв чемоданчик, снова застыл в сторонке.
– Тараканы в голове иметь только зомби, – засунув вилы обратно, Жикар надел длинные перчатки из толстой резины и протянул еще пару напарнице.
– Нет уж, давай сам, – девушка сделала шаг назад. – Я к ним и пальцем не притронусь.
Она сама от себя такого не ожидала, повидав на своем веку немало зубастой и смертельно опасной живности, но вид безобидных, копошащихся обтекаемых тварей почему-то вызывал у нее острое отвращение.
– Господа охотники!
Неожиданный оклик заставил троицу обернуться. По расчищенной тропе в сторону видневшейся над деревьями баржи двигалась крытая повозка, запряженная двумя щенками волколака. На козлах восседал мужичок в тулупе, призывно машущий им рукой. «Тот самый, что вопрошал у хозяев баржи о руке поварской дочки Розы», – догадалась Дрессировщица.
– Это не Рецептер ли, случайно, с вами? – возничий прикрикнул на волколаков, и повозка замедлила ход.
– Ну, он.
– В таком случае, не могли бы вы посмотреть? – окончательно остановившись, обрадованный мужик сверзился в снег. – Я для кухни снедь всякую везу. У меня тут приправы, специи всякие. Скумрепки клаштарские. Вы ведь эксперт, говорят. Не посмотрите? А не подходит чего – так я мигом на склад обернусь. Благо, не далеко отъехал.
Чуть наклонив безликую морду-противогаз, Рецептер мгновение о чем-то размышлял, а потом вразвалочку затопал к телеге, возле которой уже суетился мужик. Дрессировщица смотрела, как возничий помогает забраться эксперту внутрь повозки.
– Ладно, давай сворачиваться, – поежившись, она поторопила напарника.
В стороне послышался треск – находившийся неподалеку медведь, словно старого приятеля обхватив ствол мерзлого дерева, деловито стряхивал слизней с веток в сугробы. Дрессировщица приподняла уголки губ – улыбнуться не позволяло онемевшее на морозе лицо. Вот уж кто по-настоящему умел охотиться.
Продолжая рассовывать слизняков по мешкам, Жикар изредка с грустью поглядывал на пирующего зверя. Наконец собранные короеды были как следует упакованы и помещены в багажный отсек вместе с инструментом. От продолжившей путь фермерской повозки притопал Рецептер.
– Все что угодно за печку, – процедила сквозь звонко выстукивающие зубы Дрессировщица, дыша на озябшие кулачки, когда они, наконец, залезли в кабину «хамви». Девушке не терпелось вернуться в полусумрак кантины, наполненный горячим ароматом всевозможной еды.
– Мигом, – кивнул Жикар, нажимая педаль сцепления.
Внедорожник с рычанием развернулся, вспенивая гусеничными траками пушистый снежный ковер, и резво покатил в сторону баржи, обогнав по пути волколаков, тянувших телегу с покрикивающим мужичком.

* * *

– Этот Рецептер, он откуда? – спросила Дрессировщица, пока помощники Шивы раскладывали мешки, полные слизней, на кухне кантины.
– Да при Баруке, сколько я себя помню. А что? – ответил шеф-повар, следя за кулинаром мафиози, который, склонившись над плетенкой с какой-то пестроватой специей, подносил их щепотку к различным трубочкам и клапанам на своем шлеме.
– Странный какой-то, – понизила голос Дрессировщица, наблюдая, как загадочный белый скафандр раскладывает на столе слизней и достает из чемоданчика разделочные ножи и пилы грозных калибров. – И молчит. А почему именно он? Разве ты не знаешь, как разделывать слизней?
– Было пару раз, но, если честно, недолюбливаю я их.
– Понимаю, – охотница поморщилась, вздернув хорошенький носик.
– Так что пусть лучше этот занимается, – развел руками Шива и, посмотрев, как поварята доят подвешенную к потолку рыложабу, шумно повел ноздрями. – Ладно, будет лясы точить. Банкет через пару часов, а Роза где-то разгуливает, когда здесь нужна. За работу! И у кого-то горят крысюки!
Хлопнув тремя парами ладоней по столу, он двинулся по оживленно гомонящей кухне, не забывая раздавать по пути указания. Дрессировщица еще некоторое время наблюдала, как Рецептер ловко орудует сразу несколькими ножами, разделывая тушки короедов, из которых вместо синей вдруг засочилась красноватая слизь, и, содрогнувшись, внезапно услышала, как под замысловатым противогазом кто-то тихонько чихнул. Последовавшая за шефом Дрессировщица на мгновение замерла, прислушиваясь – вдруг показалось, – и двинулась дальше.

Банкет по случаю заключения пакта между Баруком и егерями решено было организовать здесь же – в кантине. Ради важного события помещение надраили пуще обычного и даже выпроводили за порог не сильно сопротивляющихся завсегдатаев-забулдыг, на смену которым подтягивались оживленно гомонящие егеря и прочие обитатели баржи. И вот, когда кухня наполнилась невообразимыми ароматами кушаний, а раскочегаренный Рецептером мини-реактор, в котором поспевали тушеные слизни, нетерпеливо подрагивал и шипел, в кантину Шивы пожаловал Барук со своей свитой и телохранителями. Жукообразный криминальный авторитет, передвигающийся с помощью сокращений своего вытянутого сегментного тела, выглядел поистине устрашающим. В одной из лапок он демонстративно нес скрепленный сургучом свиток – заветный пакт о перемирии с егерями. «Неплохой экземпляр», – подумалось Дрессировщице – хитиновый бандит мог вполне оказаться предметом ее охоты. Новая ирония этих краев.
При появлении нового лица гомон в зале стал глуше, а затем и вовсе сошел на нет. В торжественной тишине Барук и давешний представитель егерской общины чинно раскланялись и подписали расстеленную на центральном столе бумагу, скрепив договор рукопожатием. Присутствующие зааплодировали. К ним присоединились и Жикар с Дрессировщицей, заинтересованно следившие за событием.
– А теперь пир! – прогундосил переводчик, которого прострекотавший приглашение Барук вел на поводке из колючей проволоки. Все присутствующие расселись и пододвинули стулья к столам.
– Слизень-короед со скумрепками по-клаштарски! – торжественно объявил появившийся в дверях кухни Шива и посторонился, пропуская Рецептера, несущего поднос с дымящимся кушаньем. Барук заерзал хвостом по полу – при внушительных габаритах стулья были ему без надобности – и жадно облизнулся в предвкушении любимой еды. Поставив перед ним поднос, Рецептер с поклоном скрылся за дверью кухни. Поварята Шивы тем временем шустро расставляли тарелки перед остальными гостями, и Дрессировщица испуганно переглянулась с Жикаром, понимая, что попробовать тушеных личинок, видимо, все же придется.
Выбрав рукоклешней самый жирный кусок слизня, Барук потянул его в рот, но вдруг спохватился и ткнул ломтем мяса в лицо одному из жалобно съежившихся помощников. Под пристальным взглядом шефа тот осторожно откусил кусочек и стал торопливо жевать. Все, включая Шиву, молитвенно сцепившего руки на животе, напряженно ждали, каким же будет вердикт дегустатора, который, распробовав, шумно сглотнул и прислушался к внутренним ощущениям. Явно удовлетворенный результатом, Барук потянулся к новой порции мяса, как вдруг дегустатор выпучил глаза и повалился на пол, забившись в конвульсиях. Бросив в испуганно увернувшегося Шиву куском короеда, мафиози оттолкнул от себя с грохотом перевернувшийся стол и, вскинув лапки, воинственно заревел.
– Отравлено! Негодяи! – прохрипел переводчик, в шею которому впился ошейник из колючей проволоки. Зал взволнованно загудел, наблюдая за дегустатором, который, наконец, перестал дергаться у хвоста хозяина и ядовито порозовел.
Кантину наполнил невообразимый гвалт.
– Рецептер! Приведите ко мне Рецептера! – продолжал буйствовать Барук. – Где он?
– Сбежал! – крикнул подручный, высунувшись из дверей кухни.
– В погоню!
Посетители кантины, все как один, ринулись выполнять приказ мафиози, не желая попасть под разнос. Кто-то вспомнил об оставленном в оружейке арсенале. Ребята из охраны Барука сцепились с одним из егерей, которого поддержали приятели, и на выходе возникла давка.
– Сделайте же что-нибудь! Убейте кого-нибудь! – стрекотал Барук, потрясая лапкой с поводком, на конце которого хрипел полуживой переводчик.
Протиснувшись сквозь толпу, Дрессировщица, которой наступал на пятки Жикар, ввалилась в кухню, заполненную перепуганными поварами. Жалобно мычала недоенная рыложаба.
– Ничего не понимаю, – размазывал слезы по пухлой физиономии рыдающий на плите Шиву. – Как же так? Как он мог? Теперь договору конец. А моя репутация? А ресторан? Меня закроют! Убьют! Хорошо, Роза не видела мой позор! Все пропало… Все пропало!
– Успокойся, никто никого не закроет, – охотница встряхнула его за вздрагивающие от рыданий плечи. – Я догадываюсь, что произошло! Барук знает Рецептера в лицо?
– Да. Должен. Конечно знает, – всхлипывая откликнулся Шиву.
– Мы скоро. Держись.

* * *

Пока «Ковчег» гудел от волнений и вести о неудачном покушении на Барука во время сделки, «хамви», управляемый Жикаром, вылетел по спущенным сходням и, гремя гусеничными траками, понесся по дороге в сумеречный лес.
– Какая же я дура! – посетовала охотница, когда внедорожник на полной скорости миновал место утренней охоты у дуба. – Помнишь, вчера в кантине за ужином пара ребят насчет договора базарили и один сказал, что это липа?
Не отрываясь от дороги, Жикар кивнул.
– Там еще один тип был, тот самый, который сегодня тележку в «Ковчег» вез. Сообразив, что с договором у них обман получается, они просто решили избавиться от Барука и подменили Рецептера прямо у нас под носом, чтобы отравить его слизняками. Единственное, чего они не учли, – что у Барука есть дегустатор. Точнее, был. Тормози!
Выскочив из машины, Дрессировщица подбежала к обочине и подняла валявшийся на снегу многоклапанный шлем Рецептера.
– Прибавь-ка! – она снова залезла в салон. – Думаю, они уже близко.
…Через несколько сотен метров Дрессировщица, напряженно вглядывающаяся на дорогу, высвечиваемую яркими пятнами фар, указала куда-то в сторону:
– Туда!
Жикар выкрутил руль, и «хамви», свернув, стал месить траками бездорожье, двигаясь по двойной цепочке следов, змейкой исчезавших в ночи. Вскоре стали различимы две фигурки, копошащиеся под трехствольной сосной, и механик заглушил мотор.
– Роза, это я! Мы не вооружены. Выслушайте!
Оставив Жикара в кабине и хлопнув дверью, Дрессировщица пошла вперед, по колено увязая в снегу.
– Оставайтесь там, – скомандовал спутник беглянки, нацеливая на нее ружье. – Руки!
– Не стреляй! Это Рита! Зачем вы хотели его отравить? – охотница сбавила шаг, подчиняясь приказу. – Они же все подписали…
– Черта с два! Барук приготовил ловушку! – мужчина выступил вперед, заслоняя возящуюся с бронекостюмом дочку шеф-повара. – Один из наших слышал это вчера в кантине. И вы, кстати, тоже.
– Отец никогда бы не одобрил наш брак. Мы подумали, что, если отравить Барука, всем будет лучше.
– Дети, – покачала головой Дрессировщица. – Наломали вы дров.
– Как ты догадалась? – пискнула Роза, помогая себе всеми шестью руками стащить кевларовый нагрудник Рецептера.
– На вашу беду молчун при мне чихнул, из чего я поняла, что это мужчина. Когда же я услышала явно женский «чих» на кухне, то сразу просекла подвох.
– И не вмешалась?
– Не мое дело. – Дрессировщица пожала плечами. – Да я и не понимала, что вы задумали.
– Тогда зачем здесь?
– Чтобы вы не наделали еще больших глупостей. Вам нельзя возвращаться. Кстати, где Рецептер? Он жив?
– Он в повозке, – кивнул мужчина, опустив, наконец, ружье. – Она вернулась в деревню после разгрузки. На выезде никто не досматривал.
– Но почему ты? – охотница смотрела на Розу, все еще не в силах поверить, что оказалась права.
– Никто не знает кухню лучше меня. К тому же я готовлю с пеленок, никто бы не заметил подвоха. И Свен. Я люблю его. Что теперь с нами будет?
– Не знаю. Думаю, все удастся спустить на тормозах, если вы вернете подлинного Рецептера, а я объясню ситуацию твоему отцу, репутация которого теперь под сомнением. Правда, в «Ковчеге» сейчас настоящее побоище.
– Надеюсь, его не убьют! – девушка испуганно прижала верхние ладошки в перчатках к губам. – Он ведь не виноват!
– Раньше надо было думать.
– Папа не станет слушать и не простит, а Барук откусит мне голову в назидание остальным киллерам, – высвободившаяся из костюма, который теперь грудой покоился на снегу, Роза понурилась и жалобно всхлипнула. Жених обнял ее за плечи.
– Тогда вам обоим лучше исчезнуть. Пусть поуляжется до поры.
– А может… может, вы возьмете нас с собой? – Роза с надеждой посмотрела на взрыкивающий внедорожник за спиной охотницы. – Мы многое умеем. Я буду готовить, а Свен охотиться.
– Нет. – Дрессировщица покачала головой. – У нас своя дорога, у вас своя. Я поговорю с твоим отцом, хотя война между егерями и Баруком всего лишь вопрос времени.
– Тогда мы исчезнем. – Свен решительно перехватил ружье. – И нас больше никто не увидит.
– Мудро. А теперь приведите Рецептера, мы подождем здесь.

* * *

Лениво занимающийся бледный рассвет застал Жикара и Дрессировщицу пересекающими бескрайнее снежное море Западных Пустошей. Навстречу несущемуся внедорожнику, снова поставленному на резину, все чаще попадались экипажи и повозки, груженные скарбом стремящихся к Циркезонью беженцев. Все вторые сутки мимо охотников нескончаемым потоком двигалась внушительная армада устрашающих головорезов, не удостоивших одинокий «хамви» вниманием. К Баруку спешило подкрепление, и Дрессировщица вздохнула, проводив замыкающий квадроцикл глазами. А на третий день далекий горизонт вдруг окрасился кроваво-красным сиянием, которое больше не гасло, с каждым километром становясь лишь сильнее.
– Шахты. – Дрессировщица сверилась с картой и почувствовала, как привычно заныло внизу живота, – сокровища Черного Вилли приближались.
– Как думаешь, что ждет нас там? – разглядывая алое небо, поинтересовался Жикар.
– Без понятия, – спрятав в ладошке зевок, ответила охотница и уютнее расположилась на сиденье, прикрывая глаза. – Знаю одно: мы с тобой действительно не можем без приключений!

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Слизень-короед, тушенный в реакторе со скумрепками по-клаштарски
Скорость приготовления – 3 рентгена в час 

один слизень среднего размера (желательно дубового посола);
скумрепки, 10–15 штук, очищенные от кожуры;
листья зильбурака для соуса по-клаштарски;
1 кг. картошки;
реактор, или протонный активатор (у кого сколько рук).

Слизня-короеда освежевать от продольной сумятицы вдоль хребта, до появления нежно-голубой слизи. При появлении красной немедленно утилизировать мясо и обратиться в санчасть. (Если работали без защитных перчаток, руки придется ампутировать.)
Очищенные скумрепки растолочь до сыпучей массы и приправить листьями зильбурака. Чтобы клаштарский соус получился более пряным, рекомендуется добавить несколько капель сока из потовой железы змеекрыса.
Разделить филе на три равные части (если готовите со шкуркой, рекомендуется добавить болотных сморчков для более нежной и хрустящей корочки) и тщательно натереть мясо скумрепками до появления стойкого запаха.
Подготовленный реактор до краев наполнить чесноком и очищенной картошкой. Тушить филе слизня на максимальной мощности три рентгена в час. После приготовления выложить в глубокие тарелки и подавать горячим.
При приготовлении в шкуре, половые иглы можно украсить листьями зильбурака и корнеплодом растлени.
НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО ОПАСНО! 

Алексей Верт
Едой надо делиться

Джек тыкает меня в спину и шипит:
– Я вчера нашел его!
– Кого?
– Не кого, а чего! Фургончик с хот-догами!
Вот это да! Я подпрыгиваю на месте и, позабыв о дисциплине, оборачиваюсь.
– Роберт, вы уже закончили тест? Я могу забрать работу?
Учительница литературы Химена Мартинес, длинные ноги которой полностью компенсируют мою нелюбовь к Шекспиру и Достоевскому, подходит и, скептически улыбаясь, постукивает карандашом о край стола.
– Н-нет. Еще немного осталось.
– Тогда не отвлекайтесь. А то весь класс рассмешите – как в прошлый раз.
Мексы оглядываются на меня и тихонько ржут, прикрывая ладонями рты. Этак угодливо, гаденько. Как стая койотов над жертвой, которую до них уже задрал кто-то другой.
За моей спиной Джек скрипит зубами. Так громко, что звук напоминает дорожку к фильму ужасов или триллеру про людоедов. Его родители переехали в Нью-Йорк всего пару месяцев назад, и он все никак не привыкнет к обилию «койотов». Говорит, что на Аляске их не так много.
Пока. Я более чем уверен, что пока не так много. Просто еще не добрались.

После уроков мы курим на заднем дворе за квадратно подстриженными кустами. Если наклонить голову, даже не видно, что между смородиной и забором кто-то есть. Конечно, нас занимают хот-доги. По словам Джека, фургончик спрятан в переулке между обувной фабрикой и многоэтажкой, кварталах в двадцати к югу. Далековато даже для бешеной собаки, которой десять миль не крюк, и мы договариваемся пойти завтра с утра.
– Чтобы закусить той самой собакой, – смеется Джек. Я киваю и, подхватив сумку, лезу через дыру в заборе. Только полный идиот попрется через главный выход, у которого толкутся мексикашки. Кому охота получить пинок или тычок в зубы от врагов, которые превосходят тебя числом? То-то же.

Дома я слоняюсь из комнаты в комнату и жую длинный мармеладный жгут, спертый из вазочки с конфетами, вместо того, чтобы обедать. В морозилке нет полуфабрикатов, а готовить самому – ломает, поэтому я жду, пока мамаша возьмет себя в руки и начнет варганить еду. Не сейчас, так к приходу папаши соберется.
Она лежит на диване в гостиной с мокрой тряпкой на лбу – конечно, лучший способ лечить мигрень – и щелкает пультом, перелистывая канал за каналом. Когда я прохожу между ней и телевизором в шестой раз шаркающей походкой, нога за ногу, мамаша наконец взрывается:
– Делать нечего? Шел бы ты…
За этой фразой обычно следует «и убрал свою комнату», или «подстриг траву перед крыльцом», или «в гараже прибрал», но сегодня привычный сценарий дает сбой.
– Шел бы ты и уроки толком выучил! Остолоп! Горе-выпускник!
Удар с неожиданной стороны. Я застываю на полушаге, как соляной столб, и верчу головой по сторонам. Так и есть. На тумбочке лежит табель общей успеваемости на фирменном школьном бланке. А я-то надеялся, что у меня есть в запасе хотя бы пара недель на то, чтобы исправить положение. Вялотекущий конец света, о котором толкуют ленты новостей и истерические любители сенсаций в блогах, временно отодвигается на второй план под давлением локального Апокалипсиса. Я переминаюсь с ноги на ногу и думаю, не пора ли ретироваться в свою комнату. Но не решаюсь.
Остается только мямлить и прятать глаза.
– Берти, ну что ты, тупее всех этих Гонсалесов, Фернандесов, Диасов и прочих амигосов? Ты же в начальной школе был в первой тройке! В начале списка! А теперь что? В университет как поступать собираешься?
Я молча рою ковер носком ботинка и виновато соплю. Нет, а что еще я могу сделать? Начать оправдываться? Мол, в начальной школе я сидел на первой парте, а мексов в классе было всего двое, вечно сзади, и рот раскрыть боялись? А потом привычный мир опрокинулся – так быстро, что мы только и знали, что сами рот открывать, как рыба на воздухе. И цеплялись хотя бы за мелочи, вроде привычки ходить в школу. Теперь нас от силы десять белых во всей параллели – да что об учениках говорить, если преподаватели тоже из них? И все у них общее – и шутки, и праздники, и заглянуть в чужую работу – не проступок, а взаимовыручка. А мы… нас будто выкинули на обочину: доучивайтесь, так и быть, но поблажек не ждите. И почти каждый день драки до кровавых соплей. Попробовала бы сама в таком графике позаботиться об успеваемости.
Но я держу рот на замке. Мама все равно не поверит. То есть поверит, но сделает вид, что не услышала. Мол, чего не знаю, того не существует. Она и так старается реже выходить из дома, чтобы не сталкиваться с мексами лишний раз. Только на машине, только к старым друзьям, посидеть за столом тесной компанией и поболтать ни о чем, сделав вид, что на дворе прежние добрые времена. Десять – двенадцать лет назад все было по-другому. Мама делает вид, будто ничего не происходит. Мы все делаем вид.
– Марш в свою комнату!
– Без обеда?..
– Если уроки не сделаешь, то и без ужина!
– Ну что я, маленький, что ли…

Маленький не маленький, а приходится идти в комнату.
Врубаю комп и минуты две пытаюсь найти материалы для реферата по истории политической системы в США. Потом полчаса кликаю ссылки в Вики, выясняя для саморазвития, с каким президентом связано больше всего скандалов. По очкам и по форме задницы лидирует Моника Левински. Хоть она и не президент.
В животе бурчит.
Я смотрю на часы. Отец явится не раньше десяти – он сегодня в вечернюю смену, значит, ужин будет поздний. Не кайф.
Идея с патриотическим перекусом нравится мне все сильнее. Пожалуй, когда Джек радостным шепотом поведал о том, что, по его сведениям, не везде еще буррито и тортильяс победили нормальные человеческие гамбургеры и хот-доги, я не был еще настолько готов к свершениям. Теперь же голод наполняет меня решимостью.
Я набираю Джека:
– Слушай, как насчет закусить собачатиной сегодня? Прямо сейчас, а?
– Ну-у-у-у…
– Джеки, пошли. Погода отличная, – тут я не кривлю душой, весенний денек и вправду хорош. Теплынь, почти лето. – Разомнемся, погуляем. Пожрем, наконец! Вспомним детство. Когда еще все было нормально, и мир не сошел с ума, и еда вкуснее…
– Вот именно, детство. Меня предки племянницу оставили сторожить. Мелкую.
– Так ты что, дядя? – я ржу в трубку и от голодного ничегонеделанья откусываю от листа коланхоэ, которое тоскливо кособочится на подоконнике. Я его не поливаю и не люблю, оно отвечает мне тем же. На вкус – мерзость редкостная.
– Тетя! – Джек пенится и злится. Его вообще разозлить – раз плюнуть. – Какие-то четвероюродные родственники из Гренландии пожаловали. Навезли с собой эскимосское дитя. Там оставить было не с кем, тут «на улицы с собой брать нельзя, опасно, мало ли что». В итоге сидит со мной.
– А сколько ей?
– Шесть.
– Месяцев?
– Дурак, в шесть месяцев они еще сидеть не умеют. Лет.
– Так, – прислушавшись к очередной руладе в желудке, я использую всю силу убеждения. – Взрослый человек фактически. Берем с собой. А родакам наплетешь, что сводил ребенка подышать воздухом. В парк. Тебе же и спасибо скажут.
Джек еще пару минут ломается для виду, но сдается.
Бросив прощальный взгляд на Монику, я выбираюсь из комнаты через окно, прыгаю на крышу гаража и оттуда – сразу на улицу.

Мы встречаемся в переулке, где воняет мочой. В принципе, сейчас везде так воняет. Мексы гадят, где видят. Впрочем, у них пока хватает такта не делать это на виду у всех, хотя не исключаю, что до этого вскоре дойдет. Говорят, в Европе уже дошло. Деградация полным ходом.
Джек приходит весь такой серьезный, что прям дядя дядей. Я не могу удержаться от смеха, за что сразу зарабатываю подзатыльник. Какое-то время мы шутя тыкаем друг другу под ребра, пока наконец нас не останавливает его племянница.
– Мы здесь будем гулять? – спрашивает она. Голос неожиданно взрослый, как будто ей не шесть лет, а шестьдесят.
– Можно и здесь, – отвечаю я. – Такая красота кругом, – ржу, но натыкаюсь на строгий взгляд.
Присматриваюсь к ней повнимательней. Насупленная девочка с куклой, торчащей из кармана куртки. В чем-то даже симпатичная, наверно, вырастет в красавицу, а может, и нет – тут не угадаешь. Только по девочке сразу видно, что она не отсюда. Лицо иное, губы, глаза и кожа. Смуглая, но не как у мексов, негров или мулатов. Какой-то деревянный оттенок коричневого. Сложно иначе описать.
– Как звать-то племянницу? – спрашиваю у Джека.
– Инира, – отвечает девочка сама за себя.
– Ого, сама говорит!
– Я еще много чего могу сама, – девочка хмурится и повторяет недавний вопрос: – Мы здесь гулять будем?
На языке вертится очередная дурацкая шутка. Что-то мне вообще весело. Не иначе как этот побег так подействовал. Или весна. Но я замечаю строгий и одновременно умоляющий взгляд Джека.
– Нет, не здесь. Пойдем. Меня зовут Роберт, кстати.
– Пойдем, Роберт.
Она кивает, хватает одной рукой мою ладонь, а второй вцепляется в Джека. И мы идем – такая натуральная семейная пара при параде. Только, чур, баба – это Джек. Он смазливей.
От этой мысли опять ржу, но, несмотря на уговоры, о причине веселья не рассказываю. Чем вызываю еще больше подозрений. Джек становится все мрачней, как и переулки, по которым мы пробираемся. Чувствует, поди, что я над ним ухохатываюсь.
Наконец приходим.
Очередь больше, чем задница Моники. Раз в несколько. Все тихо шепчутся, переглядываются, но ведут себя спокойно. Только с ноги на ногу переминаются. От нетерпения, должно быть.
Давно я не видел столько белых сразу. Даже одного индейца примечаю – а их-то вообще сейчас днем с огнем не сыщешь. Бухой в хлам. Подпирает стену дома и разглядывает окружающих через щели полуприкрытых глаз. Не знаю, почему, но я дико с него прусь. Чувак всем своим видом показывает, что ему срать на нас, на мексиканцев, на все вокруг.
Тем временем очередь двигается еле-еле. Даже двое хот-доггеров не успевают обслужить всех желающих. Я замечаю цену – двадцать баксов.
– Вот хрень! – восклицаю я, за что тут же получаю удар кулаком по ребрам от Джека. – Ты сдурел?
– Здесь дети! – шикает он.
Джек опять такой строгий-строгий. Вновь меня пробирает смех, но я сдерживаюсь, достаю из кармана полтинник, отдаю ему и знаком показываю, что мне два. Отхожу подальше и только потом начинаю ржать. Черт! Я веду себя, как гребаный нарик. Неужели мармеладный жгут настолько долго провалялся? Что я еще совал в рот? Коланхоэ? От него глюки бывают? Вот класс! У меня дома натурная наркоферма в горшке, а я и не подозревал. Надо будет загуглить про эту вещь.
Пока я ржу, одновременно планируя свое будущее в качестве наркобарона, ко мне подходит пьяный индеец. Он по-прежнему мне симпатичен и весь на позитиве.
– Чё, дядя, – спрашиваю я его. – Хорошо вдарил?
– А то! – он смеется. Как-то гаденько, как будто чихает. Кажется, я уже слышал где-то этот звук. – Меня зовут Койот.
Индеец пытается завыть, но срывается на кашель. Вдобавок теперь на нас осуждающе смотрит вся очередь. А в ней, надо сказать, есть и очень здоровые парни.
Одновременно с тем я понимаю, где слышал этот смех, – в передаче про койотов.
Я приглядываюсь к чуваку – натурно похож, надо сказать. Морда у него вытянутая, лицо какое-то странное. Одет в шерстяную хламину. Ну, в принципе, индейцы, вроде, так и одеваются где-то там у себя, в резервациях. Особенно когда представление какое-нибудь устраивают для туристов.
– А меня Роберт.
– А?
– Роб! – я решаю, что ему хватит и сокращенного.
– Роберт-боберт. Роб-боб, – говорит он, и мы ржем вместе, стараясь не делать это громко.
– Койот-шмойот, – вставляю я, когда мы успокоились, и все начинается по-новой.
– Жрать охота, – говорит внезапно Койот. – Не буррито, не тортилью. Какую-нибудь экзотическую штуку.
– Вжарь хот-дог! – советую я. – Отличная вещь! Сам я пока не пробовал здешние, но за двадцать баксов они не могут быть дерьмом.
– Денег нет. – Койот вздыхает. – Бумажки-шмуражки. Зачем они? Приходи, бери, ешь.
Тем временем мне машет рукой Джек. Я говорю Койоту «извини», подваливаю, забираю две свои горячие булки, меж которых запихана сосиска. Дай-то бог, я когда-нибудь тоже запихаю сосиску между булок. Больших, белых, упругих булок.
– С кем ты там разговариваешь? – сбивает меня с мысли Джек.
– С Койотом, – отмахиваюсь я. – Он классный тип. Пойду, угощу его булкой.
Джек изумленно открывает рот – ну очень смешной в этот момент – и пытается мне что-то сказать, но я не слушаю. Подхожу к Койоту и плюхаю ему один из хот-догов прямо в руки.
– Держи, угощаю.
– Кру-то-та! – говорит он и принюхивается, точь-в-точь натуральная собака.
– Вжарим по собачкам! – я ржу, а он недоумевающе смотрит на меня. Приходится пояснить. – Койот жрет дог.
– А, – он понимающе кивает и ухмыляется. – А Бобале жрет тамале!
И протягивает мне какой-то сверток из кукурузных листьев, несуразный на вид. Верчу его в руках. Осторожно нюхаю.
– Забери с собой, дома съешь. Его бы пропарить еще… пропарить хорошенько!
– Спасибо, чувак, – запихиваю сверток в карман.
– Нет, ты не забудь, обязательно надо пропарить… и подкоптить! И все будет хорошо, – он чавкает, давится, икает, вытирает рот рукавом. – Но я потом расскажу, тебя ждут. Спасибо за дога!
Он салютует остатком булки, пожимает мне руку, а когда я оборачиваюсь посмотреть, кто это там меня ждет, успевает исчезнуть. Приходится возвращаться к Джеку и его насупленной племяннице.
– Мог бы просто не покупать хот-дог, если не хочешь есть. Незачем было выбрасывать его в мусорку, – говорит мне Джек.
– Еду нельзя выкидывать, – вторит Инира.
– Да вы сдурели, что ли? – я завожусь. – Это Койот, а не мусорка. Индеец натурный. Им вообще сейчас хреново. Да и мы расплачиваемся за то, что с ними сделали. Мы сгноили их, теперь нас сгноят мексиканцы!
Дальше я чувствую, как мозг начинает отключаться. Все вокруг происходит какими-то вспышками.
Я спорю с Джеком и Инирой, ору, размахиваю руками, показываю им сверток, кукурузные листья расползаются, из-под них показывается лепешка. Читаю лекцию о толерантности и дружбе с индейцами. Кажется, что-то еще рассказываю из истории.

Заявляюсь домой, пошатываясь. Нет сил залезть через окно, а потому захожу в дверь. Мать поднимает вой, отец темнеет в лице, что твой негр, и достает ремень. Кажется, моей заднице неплохо достается.
Потом я вроде бы доползаю до комнаты и смотрю на задницу Моники, которой когда-то тоже неплохо досталось. Ржу, хотя все тело болит. Отрываю еще один лист коланхоэ и жую. Он все такой же горький, но я знаю, как после него бывает хорошо.
Пытаюсь стащить с себя одежду и проваливаюсь в сон.

Там продолжение реальности. Мы сидим возле огромной отвесной скалы. На дне каньона, что ли. Койот курит трубку, выпуская дым кольцами. Я тяну руку, но он будто меня не замечает.
– Я тут тебе отдал одну вещь, – говорит он серьезно. – И обещал научить тебя ею пользоваться. Время пришло.
– Дай мне трубку, ею пользоваться я умею, – настаиваю я.
– Смотри!
Он взмахивает трубкой, что твой дирижер палкой. Клубы дыма сходятся в облако, которое застывает на стене каньона-скалы.
– Не, пожалуй, так не умею.
– Смотри! – повторяет он. Поскольку другого от Койота добиться трудно, приходится смотреть.
На облаках мелькают всполохи, словно молнии, и вот начинается действо. Похоже на примитивный мульт. Никакой компьютерной графики, только рисованные смешные человечки. Наскальная живопись в чистом виде.
Полянка. На ней сидит зверек. Что-то типа волка или койота. К нему приходит красный человечек и о чем-то упрашивает. Койот дает ему какую-то штуковину. Видимо, глину, потому что красный человечек лепит из него горшок, в который кидает мясо и ярко-красные перцы чили. У него не с первого раза получается, потому что горшок становится твердым, и человек его разбивает, после чего начинает все заново. Когда ему наконец-то удается сделать все правильно, горшок парит, над ним равномерно то ли коптится, то ли парится завернутое в лепешку мясо… и появляются очертания родной Америки. Красные человечки заполняют ее всю.
Затем к Койоту приходит белый человек, и история повторяется. Красных на карте становится все меньше, а белых все больше.
Потом по камню бежит трещина. Картинки начинают мельтешить, появляются помехи – вроде как в фильме ужасов.
Человечки носятся туда-обратно, машут руками. Паника. Солнце ползет по небу в обратную сторону.
Приходит черед темно-желтого человечка. Он тоже приходит к койоту, варит еду и начинает вытеснять уже белых.
На этом мульт заканчивается.
Это сон, я под кайфом, но все равно мозгов хватает сообразить.
– Кто сожрал хавку в листьях, тот поднял нацию? – спрашиваю Койота.
– Именно, но есть нюанс! – он наставительно поднимает палец и при этом блаженно щурится, как кот, которому гладят пузо.
– Несколько раз разбить горшок? Какое-то магическое число?
– Горшок разбивают не поэтому, – теперь Койот уже смеется. – Не боги горшки обжигают, сечешь? Боги и в необожженном тамале сготовят. Если у тебя получится – станешь подобен богу.
Он вновь затягивается и выдыхает дым мне в лицо. Вдыхаю его, кашлю, задыхаюсь, чувствую, что все вокруг расплывается.
– Это чтобы ты запомнил лучше, Роб-Боб, – продолжает ржать Койот. – Спасибо за булку, чувак. Я опять соскучился по хот-догам. Надеюсь, у тебя все получится.
Последние слова тонут в дыму, и я сам исчезаю в нем. Дергаю руками и ногами, судорожно пытаюсь вздохнуть и…

…просыпаюсь.
Покрывало на кровати сбилось складками, лежу – что в том каньоне: толстовка перекрутилась, штаны сняты наполовину. Ничего себе меня вчера порубало. С опаской кошусь на коланхоэ, подмигиваю ему и ржу. Смех получается сухой, больше похожий на кашель. Горло дерет и башка раскалывается, будто вчера была пивная вечеринка, а вовсе не детский поход за хот…
Хот-дог. Робале-тамале. Сверток!
Я судорожно лезу в правый карман джинсов. Потом в другой. Ощупываю задние. Проверяю карманы толстовки. Скатываюсь с кровати и шарю по простыне. Заглядываю даже под подушку. Лепешки нигде нет.
Куда я мог ее засунуть?
Перед глазами всплывает перекошенная рожа Джека, я тычу ему в нос лепешкой и ору что-то вроде «едой надо делиться». Да-да. В тот самый момент я, небось, и поделился с ним.
Осталось только дойти до Джека, забрать тамале обратно и… Тут я жмурюсь, не пытаясь даже додумывать мысль до конца. Стать богом? Вернуть величие американской нации? Повернуть колесо истории вспять? Спасти мир, который забрел не туда? Мисс Мартинес гордилась бы этими формулировками. Очень уж они подходят для введения к итоговому сочинению.
Поразмыслив не больше секунды, я снова покидаю комнату через окно. Ни к чему сейчас нравоучения – а мамаша отоварит так, что фразы из ушей обратно полезут, прежде чем выпустит меня из дому. Тем более, для нее же стараюсь. Чтобы больше не боялась выходить на улицу.

Прохожих на удивление мало, хотя погодка – лучше не придумаешь: солнце, холодный ветерок, иней на траве… Я ржу. Ну конечно же! Мексам просто не нравятся заморозки в начале мая. Мне тоже не больно тепло, но злорадство согревает лучше куртки. Трясутся, небось, по домам, клянут дурацкий климат. Ничего-о-о-о. Скоро они побегут отсюда к чертям на свой теплый юг. Скатертью дорожка.
Я заворачиваю во двор к Джеку и, стуча зубами – мороз пробирает до костей, – спешу по дорожке к дому. Его папаша пару лет назад надумал отремонтировать гараж, но задумать – не значит сделать, и до сих пор поляна перед окнами похожа больше на строительную площадку. Арматурины, бетонные блоки и гора песка. На вершине горы сидит чумазая Инира в окружении кукол, игрушечной посуды и песчаных башенок. Я рассеянно машу и взбегаю по ступенькам.
Рука уже тянется к звонку, когда я осознаю, что только что увидел. Сегодня на завтрак у Инириных кукол отнюдь не пластмассовая яичница и не пирожки из песка. Поэтому, когда Джек открывает мне дверь, я спрашиваю единственное, что еще имеет смысл спрашивать:
– Она просила у тебя спички или зажигалку? Ну, чтобы поиграть?

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Тамале
Тамале – блюдо, пришедшее к нам из глубины веков. Сейчас приписывается к мексиканской кухне, но на самом деле именно тамале гостеприимные индейцы предлагали попробовать прибывшим на их земли конкистадорам. После того, как те нарушили законы гостеприимства, некоторые жрецы провозгласили тамале проклятым блюдом. 

Для приготовления возьмите: 
мука кукурузная – 3 стакана;
вода – 1 стакан;
соль – по вкусу;
растительное масло для обжарки.

В кукурузную муку добавить соль и понемногу вливать горячую (но не кипящую) воду – столько, чтобы замесить очень мягкое тесто. Из теста сформировать руками небольшие лепешки и обжарить их с двух сторон на растительном масле на медленном огне, накрыв крышкой.

Начинка: 
мясной фарш (говяжий или свиной), провернутый с перцем чили (один перчик среднего размера на 500 г мяса).

Фарш обжаривается на сковородке до полуготовности, пять-десять минут.
Соль добавлять по вкусу.

После этого начинку заворачивают сначала в лепешки, крепко сцепляя края «конвертиков» (можно делать это зубочистками), а потом получившиеся свертки заворачивают в полуотваренные кукурузные листья и ставят томиться на пару. На паровой бане тамале нужно держать около 30 минут.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Николай Караев
Поэма светильника

1

Где под Городом Усопших дремлют атомные тени
в гулких мрачных колыбелях, в лабиринтах подземелий,
где вповалку на ступенях жертвы прошлых преступлений
спят под саваном из пепла, устилающим тоннели,

где в любое время суток оглашают небо воем
стаи злобных кабыздохов, кровожадных пустобрехов,
где гнездо неспешно строит многоногий инсектоид
из обломков и останков человеческой эпохи,

где проводят ритуалы самоучки-некроманты,
оживляя в подземельях новых чудищ Франкенштейна,
где безликие мутанты промышляют контрабандой,
развлекаясь на привалах рваной книгою трофейной,

где безумными ночами просыпается сирена,
блеет тише раз от раза и вращает мертвым глазом,
где из ядерного тлена, из предательского плена
выползает протоплазма, обретая странный разум,

где всегда, без вариантов, пожирает слабых сильный,
где у серых мертвоглотов есть всего одна забота, —
там сквозь сумрак замогильный светит раз в году Светильник,
обещая тем, кто верит, в новый мир открыть ворота.

2

Из Осковии далекой через Росскую пустыню,
через Вольгу, что покрыта коркой снежно-ядовитой,
шла походкою богини с охряным тавром рабыни,
молчалива и опасна, дева по прозванью Вита.

Черный плащ поверх кольчуги, шлем из прочной север-стали
с арабескою резною, меч преострый за спиною,
два кастета из дюрали, что немало досаждали
черепам врагов свирепых под кровавою луною, —

Вита в грозном облаченье по пустыне бледной Росской,
по седым камням ступала, как пред ханом танцевала,
перед хамом, недоноском, подчинившим грубых осков,
превратившим их в холопов Ослепительной Валгаллы.

Возлежала с ханом Вита темной ночью после пира,
в кульминации сближенья рассекла одним движеньем
горло толстого вампира, злых насильников кумира,
и лишила хана жизни в миг слепого наслажденья.

Тот же час восстали оски, что готовы были к бою,
чтоб под знаменем стратига сбросить вражеское иго.
Дева в ночь, хранима тьмою, ускользнула, взяв с собою
из ларца с печатью ханской там хранившуюся книгу.

3

Родом из Последней Тулы, ученица дровосека,
ни в одном глухом вертепе не закованная в цепи,
дщерь постъядерного века, все надежды человека
обратившего навеки в безразличный серый пепел,
не умеющая плакать, улыбаться и молиться,
Вита шла безмолвной тенью по безвременному тленью.
Нелюдимая волчица, черновласая убийца
с детства грезила ночами о последнем избавленье.

Говорили, на востоке, где великий лес издревле
яд-ракетами распорот, есть забытый всеми город,
рядом – проклятые земли, где немое Нечто дремлет,
на существ с горячей кровью насылая вечный холод.

В этом Городе Усопших в злую ночь Круговорота
под луною краснощекой, из земли сосущей соки,
загорается Светильник, открываются ворота,
а за ними проступает мир прекрасный и далекий,

мир веселый и счастливый, в междузвездном запределье
навсегда приют дающий тем, кто внутрь ворот допущен.
Из осковских подземелий к колдовской, блазнящей цели
Вита храбро устремилась под навесом туч гнетущих.

4

Из ларца добыта книга; в книге тараканской вязью
излагается преданье о волшебном чудо-зданье,
и в запутанном рассказе Вита различает связи
с той легендой, что питает заповедные мечтанья.

Тут же – карта: земли осков, Вольга, Росская пустыня,
та, что кажется бескрайней, а за нею – город тайный,
неприступная твердыня, в ней – забытая святыня,
что в кромешной тьме сияет раз в году необычайно:
«То портал в иные земли, где никто не знает горя;
то порог страны рассветной без отравы яд-ракетной;
мир без смерти и без хвори; ни по суше, ни по морю
из юдоли нашей скорби не попасть в тот край заветный;

есть единственное средство; внемли, чуткий мой читатель:
дверь откроет лишь беззлобный, кто душой похож на овна;
как сказал о том Создатель: в рай не попадет предатель;
рай воспримет только чистых, тех, чья мысль стреле подобна…»

Знаки сочтены, и Вита слышит зов сердцебиенья.
Скоро ночь Круговращенья. Прочь, слепое маловерье!
«В путь, быстрей, без промедленья, не теряя ни мгновенья…
Я чиста иль нет – не знаю, но открою эту дверь я!»

5

Через Росскую пустыню переход был адски долог:
отбиваясь от десантов стай прожорливых мутантов,
змей летучих, гнид бесполых, амазонок-богомолов,
чьи фасетчатые очи – словно россыпи брильянтов,

меч в чужой крови купая, Вита шла тропой безумной.
О вратах мечтая града, через Вольгу, реку яда,
что ползла в ночи безлунной аскаридою бесшумной,
переправилась умело, одолела все преграды

и, оставив плот на суше, углубилась в степь, где вечно
теплой плоти человечьей жаждет дремлющее Нечто.
В небе путь глумился Млечный: жизнь земная скоротечна,
попрощайся с нею, путник, – мгла и стужа бессердечны!
По глухой степи привольно ледяной гуляет ветер,
холодит худую спину, стонет выпью, пахнет псиной,
убеждает: поиск тщетен. Вита в тусклом звездном свете
видит: скорчившись, как мертвый, на земле лежит мужчина.

Вита к стылому запястью прикоснулась ошалело,
ощутила пульс безвольный, рядом прилегла покорно
и скитальца обогрела молодым горячим телом.
Так они лежали долго под недобрым небом черным.

6

Ким пришел из гор Раальских, из селенья китаимов,
чтоб пройти чудным порталом в мир без слез и каннибалов,
без мутантов, нефелимов и садистов-властелинов,
отворить врата в иное в свете Лампы небывалом.

Грея спутника дыханьем, по степи шагают двое,
Ким и Вита, две надежды, две души, застывших между
неприкаянным покоем обездоленных изгоев
и отчаяньем героев. Развеваются одежды,

кровь уже не стынет в жилах, ветер словно бы стихает.
За холмами виден город, иглами антенн исколот.
Чей-то окрик в дрожь бросает и немедля эхом тает.
«Вон, гляди, старик на башне!» Голос старца – словно молот:

«Прочь, безумцы! Воротитесь! Вам не место в этом аде!..
Вас сожрет урод подземный, порождение Геенны!
Чистых сердцем он привадит, поджидая их в засаде,
чтобы выпить залпом душу, не подверженную тлену!»
Вита с Кимом как не слышат. Тщетно старец возвещает:
«Горе вам, о человеки!..» Он охрип. Закрылись веки.
Соблазнившись близким раем, все погибель выбирают.
Если б кто-то мог слезами цепь смертей прервать навеки…

7

Так и было: в час полночный вдруг Светильник загорелся,
он возник из ниоткуда, без смолы и без сосуда:
в пустоте огонь зарделся, словно по эфирным рельсам
прикатило с небосвода огнедышащее чудо.

В тот же миг портал открылся и пролил на Виту с Кимом
ярких радуг перекрестье, ширь блажного поднебесья.
Вот и все. Спасенье зримо. Дар несчастным и гонимым,
свет дошел по назначенью, и не след стоять на месте.

Виту оттолкнув поспешно, Ким рванул наудалую
во врата, предав забвенью тени смутного сомненья.
Ким смеется, Ким ликует, Ким завел уж песнь лихую…
и исчез в разверстой пасти, превратившись в угощенье,

и захлопнулась ловушка. Гипнотическое счастье
оставляет эту душу. Гаснет свет, и мир разрушен.
Черный полог взор твой застит, мгла рассудок рвет на части,
дикий крик пронзает сердце, но не вырвется наружу…

Мир сгорел до основанья, нам оставив пепел судеб.
Время кончилось, родная, я поведал все, что знаю.
Если мы уже не люди – значит, мы еда на блюде,
вместо безнадежной точки нам не светит запятая.

8

Открываются глаза,
по щеке течет слеза.

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! А ВДРУГ ПОЛУЧИТСЯ! 

Торт «Апокалиптический роман»
Испечь основу из перемолотого в муку личного опыта с добавлением экзотических специй – корицы странствий и гвоздики авантюр. Отделить желток любви от белка одиночества, добавить слащавости, но так, чтобы не было приторно, залить молоком из молочных рек с привкусом кисельных берегов, взбивать сначала до посинения, а потом до просветления. При желании использовать ванильные страсти и карамельные мордасти.
Поместить крем в форму экшна, воткнуть в него двух героев: деву с пулеметом и мачо с вертолетом. С одного бока подпалить, с другого заморозить, чтоб на вкус торт медом не казался. Усыпать обломками, закапать слезами, выложить узор из лапок мутантов. Обильно пропитать радиоактивностью. Сервировать внезапно, чтобы никто не успел очухаться.
Приятного аппетита!
НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! А ВДРУГ ПОЛУЧИТСЯ! 

Алан Кубатиев
Тризна

…Что блаженны руки, затворяющие окно,
Что уйти без муки даже Господу не дано…
Так не плачь же, а смейся, в сияющий мир иной
Уносясь по рельсам в коробочке расписной.
Мария Галина

От окна к окну мягко плыл весенний лес.
Говорят, прекрасная терапия. Несколько часов буду приспосабливаться к возросшему тяготению, и это даже хорошо: в тренажерке такого не добьешься. Но пока на плечах у меня словно пересохший кокос, и он трещал при каждом движении. Тошнило.
В Поясе Радуг мне казалось, что это будет интересная перемена мест. Оказалось, что это интересный кошмар. Отвык, совершенно отвык.
Правда, мой скинмон был за меня спокоен: в слоте экзоскелета запястье светилось обычными бледно-голубыми тату, и ни одной красной метки. Посвистывание сервомышц привлекло внимание только одного пассажира – рыжеволосой девочки, тайком изучавшей мое лицо в своем телефоне. Она повернулась, и наши взгляды встретились. Смущенная, она заговорила:
– Э-эээ, Родон Александрович, как вам нынешняя Земля?
– Родион, Екатерина Булатовна. Это ваша мама никак не может запомнить – уже лет сорок. Ладно, не переживайте… Странно, да. Не уверен, что все это мне нравится.
Машинально собравшись обвести рукой местную вселенную, я вдруг ощутил сопротивление. Проклятый «Каркасс-ОН» усердно настраивался на отсутствующий у меня биод и потому тормозил. Я договорил, а он семь секунд спустя величаво повел моей кистью и назидательно выставил палец. Рабовладельцы тоже порой оказывались в странных отношениях с рабами. Лакеи, придайте мне позу раздумья о судьбах государства! Жара и нелепая попытка меня едва не доконали. Гравитация и возраст дружно кинулись в атаку; я сморщился – больше от раздражения, чем от боли.
– Вам должно быть очень трудно, – огорченно сказала она.
Рыжие волнистые пряди, тонкий нос, большие серо-зеленые глаза и чуть веснушчатые щеки. Откинувшись назад, на пеструю обивку дивана, она изучала потолок и без нужды оправляла футболку. Под ее пальцами на футболке возникали и пропадали надписи, которых я не понимал. Впрочем, и рисунков тоже. Чудесное лицо, совершенно прерафаэлитское. Никакого сходства с Булатом. Я кивнул, и проклятый воротник проклятого «Каркасса» чуть не спустил мне шкуру с затылка.
– Откуда вы добирались? – Не о погоде же спрашивать…
Екатерина взглянула на меня. Похоже, решила, что я ее дразню.
– Тут в общем близко. Ма попросила встретить вас до стопа. Но по полной. Без симсима. – Опять жаргон. Или не жаргон? Непонятно в любом случае. Ах да – они сейчас так называют ПИКи. Параинтеллектуальные концентраты.
– У меня была филдо, – добавила она. – Адеква, я не знаю, чего они меня метнули. Симсим свел бы не хуже.
– Ты уверена? Они же примитивные.
Девочка отмахнулась:
– Адеква. Цельно. Многие не сканят вообще.
Я заинтересовался. Почти тридцать лет назад, в середине двадцатых годов, ПИКи выглядели наподобие любительских аниме и казались безобидными игрушками, способными создать вокруг несложную игровую площадку. Но в Поясе Радуги я – и не я один – первым делом отказался именно от них.
– И тактильно, и одорологически? – спросил я, за что мгновенно был удостоен взгляда хулигана, повстречавшего столетнего дауна.
– А, конечно, – поспешно кивнула она. – У вас же симсимы под запретом?
– У нас они просто никому не нужны. Мы заняты реальными вещами.
– Строите новые звездники? Видела в тру. Это… «Королев», «Браун» и этот, ну, к Барнарду… Такие здоровенные надраенные груши. Не лепит, совсем. Я родилась через одиннадцать лет.
То есть, ей двадцать два. Диэйджеры у них неплохие. Пробник Барнарда вернется через семьдесят лет. Она будет стоять в таком же «Каркасс-ОНе» для пенсионеров и миопатов – или получше, ведь прогресс не стоит на месте.
– Ничего, если я спрошу, сколько вам? Вы прямо как эти звездники, такой же блестящий и мощный… – Она засмеялась.
– Это экзоскелет блестящий. И мощный. Я-то провел полжизни в невесомости и на тренажерах. Мне девяносто семь. Исполнившихся.
– Но вы совсем не тянете на столько!.. – Девочка и в самом деле была удивлена.
– Благодарю, дитя. Побочный эффект невесомости, да и врачи у нас отличные. Геноинструментарий шестого поколения. В наших перелетах без этого никак.
Она почему-то погрустнела и снова уставилась в окно. Тему следовало сменить.
– Раньше зимой тут бывало холодно – нашелся я. – Помню даже снег.
Не удержавшись, девочка фыркнула.
– Фейк, – сказала она. – Здесь-то?
– Здесь. Европе удалось сохранить кое-какую чистоту, но успеть за переменой климата уже не получилось.
– Я жила в таком симсиме, – ответила она. – Папа хотел. Но я выключилась, потому что никакой адеквы. Снег на всем – понец, прямо понец…
Мне удалось не сказать, что разницу можно было бы понять, если бы пожить там, где это взаправду. Может, теперь они у них действительно сверхточные.
Мы сидели и разговаривали всю дорогу до вокзала, как могут лишь попутчики. Собственно, так оно и было. Послезавтра меня здесь не будет, и я сюда никогда больше не вернусь, разве что в маленьком герметическом сосуде. «Зовите меня Катя», – сказала она. «Зови меня дядя Родион», – ответил я. На остановке Ярлык с оранжевой транспортной биотату на скуле считал наши кожные индексы для подтверждения класса проезда. Можно было бы погордиться своим участием в его создании, но с годами получалось все хуже. Почти не получалось.

* * *

Замок в незапамятные времена был построен путешественником, вернувшимся живым из Северной Африки. Огромная каменная груда, расползшаяся на бессмысленно огромную площадь. Содержал он его без Ярлыков. Кто-то из его потомков, не то замаливая грехи, не то в филантропических целях пристроил для бездомных большой корпус, такой же уродливый, но с хорошими кондиционерами и фильтрами, отличными ионообменниками для воды и, что в моем случае более важно, с кучей удобств для инвалидов. Интересно, за сколько они вернули бы мне земную форму? Наверное, быстро и, возможно, даже бесплатно – в зачет былых заслуг.
Технически «Каркасс-ОН» способен взять любую лестницу, но мало кто рискнул бы, да еще при неполной настройке. Нет, лифты и пандусы надежнее.
Номер был стандартным. Правда, одеяло положили с компенсатором, ведь мне и натуральное пуховое было сейчас тяжело, и постель тоже с поддувом, а так – любой отель в любом месте от Томска до Танганьики.
Брату – вернее, в его дом, – я звонить не стал. Им известно, что я приземлился, «Каркасс-ОН» передает им мою телеметрию, так как юридически они несут за меня всю ответственность. Но вот доктору Кнафель я позвонил. «Каркасс-ОН» шлет данные и на спутник, а уж оттуда его считывает комп Натальи и предупреждает об отклонениях. Верю, что она их уже насчитала три месячных нормы и едва удерживается, чтоб не вломить мне по полной.
Наталья появляется – «Каркасс» развернул оптогазовый экран.
– Ну как там подготовка к харакири? – язвительно спрашивает она.
Разговор будет с трехсекундным опозданием: до «Радуги» неблизко даже световому пучку.
– Натико, не ускоряйся. Булат – последний из моей семьи. Похороны матери и сестры я пропустил, и уж его я провожу любой ценой. Даже если тут же отправлюсь вдогонку.
– Ты свой скимон видишь? Мы можем не успеть забрать тебя в случае чего. Да у вас к тому же черт знает что творится! Будто специально тебя дожидались. Северная Африка солдатней просто кишит, Египет, Турция, эта, как ее, бывшая Грузия, да и весь их Кавказ…
– Наташа, Наташа!.. А где психологическая поддержка пациента?
Три секунды тянулись целый час. В горле пересохло. Я попытался напиться, но очень удачно раздавил стакан с водой пальцами «Каркасса». Пришлось глотнуть из его системы. Тьфу.
– Мы перехватываем кодопередачи из Каира, Тегерана, Эр-Рияда, и во всех одно и то же. Войска уже на границах Эфиопии и Пакистана. Похоже, что Единый Халифат наконец разобрался, чего он хочет…
Вспомнился тру-транс, который в полусознании смотрел у зоны паспортного контроля Хитроу, спутниковое пропагандистское шоу прямо из тру-центра ЕХ. Томный араб с изысканной полоской усов мурлыкал на оксфордском английском, почему пришлось прекратить биологические исследования в Федеральный Европе, крутили самые неприятные и вдобавок хорошо обработанные съемки самых неудачных экземпляров и умело снятые кадры Ярлыков с самых невыгодных ракурсов. А потом этот красавец заявил, что создание нейроприсадок, забывающих Аллаха, было работой дьявола, два канадских туриста хихикали, а аэропортовский Ярлык остановил пылесос и широко улыбался, радуясь вместе с ними…
Я пожал плечами:
– Сомневаюсь, что все так уж плохо. Там же вечно какая-то суета…
– На сей раз хуже некуда. Делегация Халифата только что вернулась в Тегеран из Гааги. Европарламент при всем том количестве сторонников ЕХ отказался подписать Договор о гуманизации научных исследований.
– Неудивительно. Девять десятых европейской, и никто не знает, сколько мировой экономики базируется на Ярлыках и других формах кондиционированного труда. Так просто они не сдадутся.
– Разумеется. Но, по нашим данным, несколько часов назад триста смертников проникли на территорию Кельнского адаптоцентра и подорвали себя в помещениях охраны и в палатах со свежеадаптированными Ярлыками. Восемь сотен трупов. Одновременно вторая группа демонтировала и вывезла все оборудование.
– Зачем? – спрашиваю я. – Для ритуального уничтожения?
– Возможно, – сухо отвечает Наталья. – А возможно, для личного употребления. Несколько часов назад Совет Безопасности выпустил меморандум. Любой поясник, не вернувшийся в течение недели, скорее всего, останется на Земле на неопределенно долгий срок. Ни шаттлы, ни катера через активизированные сети ПВО не пробьются: с одной стороны будут перехватчики, а с другой – боевые спутники. А для тебя это особенная проблема.
– То есть? – Я уже просчитал, но вежливость требует признать заботу.
– Ты же один из создателей системы адаптационных подсадок. Знаешь их милый обычай публично забивать врагов веры камнями? Сейчас они официально ограничили вес камней, чтоб процедура случайно не кончилась слишком рано…
– Сомневаюсь, что до этого дойдет. Наташенька, спасибо, что позвонила. Буду держать связь.
– Будь осторожнее, турист. И выбирайся побыстрее.
Наталья отключилась, и «Каркасс-ОН» свернул экран.
Теперь надо было выбраться из скелета в постель. Жалко, что никто из коллег, ностальгирующих по Земле, не видел этой самоубийственной схватки со штанами, рубашкой и не вовремя сбившейся простыней. Нажать кнопки одежных замков и то оказалось целым состязанием по специальной программе. Тоска по парению и легкости Пояса Радуги была острее мук притяжения. Продышавшись, я отринул эту бесполезную ностальгию, зато включил стимулятор аспирации и наклеил пластырь с мелатонином. Задремывая, я чувствовал, что легкие у меня не больше, чем у лабораторной мыши.

* * *

Утром по стеклу мягко постукивал дождь. Теплая и неожиданно удобная постель помогала слегка наслаждаться всеми болями и даже потертостями – крепления «Каркасс-ОНа» намяли мне кожу и мышцы. Однако хватило сил поднять флакон и обработать самое неприятное, и от этого тоже стало чуть веселее. После недолгого скандала с Моим Худшим Я, Мой Лучший Я набрал по памяти короткий номер, вспоминая, как дребезжит старый-престарый телефон, который теперь, наверное, достанется ликующему антиквару. Попал я, разумеется, на Фаину. Она сухо ответила, что похороны в час дня, и тут же отключилась.
Завтракать пришлось в «Каркассе» и через его подсистемы. Настоящего завтрака мой желудок не выдержал бы, но пара капсул с лиофилизированной едой, уютно разрастающейся в желудке, и пара инъекций взбодрили меня настолько, что я решил пройтись вдоль пляжа. Надежда увидеть вживую те места, где я был счастлив, примиряла даже с «Каркассом» и тем, что настройка еще не закончилась.
Все это было зря. Старой пристани для яхт не осталось (часть была под водой, часть обрушилась), пляж был застроен почти целиком и по краям изгажен какой-то пузырчатой дрянью – брать пробу не хотелось. Город тонул в мутном тумане. Гавань из понтонов натянули между уцелевшими пирсами, а сами понтоны были из омерзительного желтого люминесцентного нанопластика. Липкий дождь полз по лицу и оболочке «Каркасса». Добро пожаловать на родину! Какого черта я сюда потащился… Дождь тоже кончился как-то сразу, словно закрутили кран. Понятно, климатизаторы еще работают.
Новая гавань полностью отменяла воспоминания о старой. Вместо пестрых рыбачьих шхун и катеров стоял всего один, но огромный туристский паром-дископлан. Такого же мерзкого желтого цвета, и почему-то с огромными жеманными губами, нарисованными по сторонам от форштевня. Интересно, что у него на ахтерштевне? Пассажиры высадились, готовые развлекаться, а Ярлыки из портовой прислуги несли за ними багаж.
Я ковылял по новому причалу, стараясь не обращать внимания на осыпающиеся дома и вонь из их подвалов и подъездов. Дети, азартно вопившие на незнакомых языках, скакали на игрушечных динозаврах и носорогах по выкрошившейся мостовой, где когда-то летели яркие сверкающие машины.
Ничего не осталось, кроме самой земли и моря, но земля была цвета старого пепла, а море – застоявшегося бульона.
На сосновых холмах не было сосен – на ветру мотались пальмы. Кажется, тоже адапты или просто пластиковые. Мощные красные и бронзовые стволы, выдерживавшие все шторма, умерли под кислотными дождями, и теперь горизонт перекрывало гигантское здание из лиловых зеркал, тянувшееся во все стороны сразу, подключенное к сети, позволявшей жителям этих квартир конструировать себе любую жизнь. Любую. И прежде всего чужую. Своя им опротивела еще до рождения.
Голодные века пожрали нас. И извергли. И вновь пожрали. Похоже, что извергнут снова. Что же мы тогда такое?

– Родон! Дядя Родион!..
Голос был Катин.
– В стопе сказали, что вы пошли этой дорогой…
У нее был велосипед, выращенный из пурпурной игуаны. Странно было думать, что и здесь крутились мои разработки, – боже, ведь это был мой докторский проект по энергообмену квазибелковых моделей третьего уровня…
– Мне хотелось бы с вами кое о чем поговорить.
Я кивнул.
– Я никогда не встречала человека, который действительно был в космосе, – сказала она. – И могу никогда не увидеть, если в новостях – правда.
– Война?
– Может быть. Пограничный инцидент, роботы линии защиты открыли огонь по боевой машине ЕХ. Оказалось, им по пятнадцать – шестнадцать лет, личного оружия не было, машина была учебная. Тру просто показала слайды.
Она, кажется, потрясена и напугана.
– Катюша, роботы есть роботы – у них в программе открывать огонь по тому, что пересечет границу. Это везде так…
– Тру говорит, вероятно, это дети-солдаты гвардии Правоверных. Их послали, чтобы спровоцировать инцидент и чтобы у нас осуждали правительство…
– Вероятно. Это в лучших традициях Халифата. Европейское население на треть, если не больше, сочувствует их политике и любуется ими. По крайней мере, так я слышал в Поясе из земных новостей.
– И еще. В первом выпуске сказали, что у них были подсадки нового типа. Во втором этой информации не было.
Меня затошнило – сильнее, чем после посадки. «Каркасс» задергался, но ничего не последовало, потом высунулся шланг от контейнера с соком, и паховое сиденье, жужжа, пододвинуло меня к нему. Но я отвернулся, хотя наконечник шланга усердно тыкался мне в губы. Экзоскелет срабатывает так, когда телеметрия говорит, что седок без сознания.
– Этого не может быть, – помолчав, сухо ответил я. – Подсадка не трансформируется. Она была сконструирована, чтоб действовать в позитивных паттернах трудового и социального поведения или не действовать вообще. Утка. Выдумка. Ложь!..
Вдруг она потрясенно указала на море. Я быстро повернулся, почти едва не опрокинув «Каркасс-ОН» – откуда и силы. Мышцы взвыли, в глазах побелело. Что она там увидела? Боевые дископланы ЕХ?
Но это было совсем другое.
Издалека они казались дельфинами; так же взлетали над волнами, затейливо переворачивались, по-дельфиньи вонзались в воду, снова взлетали и что-то перебрасывали друг другу. Мы наблюдали за ними в тишине, пока, один за другим, они не ушли из крутой дуги вниз и больше уже не вернулись.
– Ихтики, – тихо проговорила Катя. – Когда я была маленькой, мы верили, что если увидишь хоть одного, это к большой-большой удаче. Но мне ни разу не случалось…
– Когда я был маленьким, ихтики были совсем другие.
Я посмотрел на ее велогуану. Эффективное решение стольких проблем сразу. Личный транспорт на прессованных пальмовых листьях. Отходов практически нет, а что есть, идет в рецикл. Домашний любимец, устойчивый эмоциональный контакт, может выполнять до двадцати видов работ. Ихти – такие же продукты. Генная инженерия, биоразвертка – царица наук. Три четверти моей жизни.
– Ихти выстроили купольный город у того берега озера, в устье реки. Красиво, но вблизи ихти больше похожи на тюленей. Кажется, они уже не разговаривают. Но в сущности, они те же Ярлыки…
Мир стал совсем чужим. Польза была только одна – чувствовать, насколько прежним остался ты. Когда-то это были боевые пловцы, специально выведенные для подводного контроля границ. Я знал людей, которые работали над этим. Возможно, они и сейчас сохраняют эту функцию и кодом запуска могут быть, скажем, сто литров модифицированного феромона, после которого они дружно похватают свое подводное оружие и кинутся на литоральные и абиссальные посты…
Сейчас они мирно выгребают и сортируют водоросли, обслуживают фильтры, собирающие сине-зеленых агл, в Тихом океане добывают акантастеров – многие астеросапонины так и не удалось синтезировать, и что-то еще, для регенераторов тканей. Ловят морские мины, которых осталось немало. Зарабатывают очень приличные деньги, куда больше, чем то пособие, которое им платит сейчас министерство обороны… Наверное, делали их на прототипах моей схемы для Ярлыков.

– Мое любимое кафе теперь под водой, – сказал я. – Возраст – это музей невидимых экспонатов.
– У меня были жабры, но не очень долго. Мы там чудили. Интересно, потом надоело.
Катя пила что-то странное, менявшее цвет в чашке, – спрашивать я не стал. Посетители, в основном молодежь, были странно тихими и подавленными. Микрофоны «Каркасса» ловили только отдельные слова, но настраиваться я не стал. «ЕХи… пальба… да они просто пошлют своих психов с ножами… у них теперь все инженеры… Марк не вернулся… Лора тоже… сегодня живой концерт в «Китайском летчике»… сегодня живой, а завтра мертвый…»
Мирно улыбающиеся Ярлыки готовили, разносили, убирали.
– Сейчас уже почти не затапливают, – сказала Катя. – Чаще пускают мельницу, ну, рециклируют. Она размалывает все в такой порошок, разделяет камень, пластик и металл, а из них уже делают блоки и покрытия. Очень быстро. Сто мельниц утилизовали Дортмунд за неделю. Теперь его строят заново.
– Да, – сказал я. – Впечатляет. Может, это и к лучшему. «Я узнал, что старая могила – для постройки лучшая земля…»
– Что? – спросила Катя, приподняв золотистые брови.
– Неважно, – ответил я.
– А как там, в Поясах? – То ли она решила сменить тему, то ли взаправду интересовалась.
– По-разному. Люди – другие. Целенаправленнее, энергичнее. Другое пространство – чуть ошибись, и ты погиб. Или погибли из-за тебя. Очень воспитывает.
– Мама говорит, что там собрались эти, мечтатели.
– Наоборот, – усмехнулся я. – Ты позволишь? – Палец сумел показать на чашку. Она удивленно кивнула. Рука также сумела не раздавить посудинку, да и керамика была своя, неуничтожимая. На вкус было еще непонятнее, чем на вид. – Мечтатели остались на Земле. Грезящие, я бы даже сказал. Похоже, больше никто ничем не занимается. Люди отдали всю работу инструментум вокалис, говорящим орудиям, а сами ушли в симсимы. Боюсь, уже навсегда.
– Что тут плохого? Какая разница, как чувствовать, что живешь, – напрямую или стукаясь обо все?
– Плохого? Ничего. Хорошего тоже. Просто ни-че-го. Теперь даже открытия не делаются людьми.
– Ну и что? Мы сделали машины, делающие для нас открытия. Ведь все шло к этому, правда? Вы же сами работали над этим! – она кивнула на Ярлыка. – Хотя он-то сделан именно затем, чтобы ничего не открыть…
Девочка была неглупа, но это стоило отдельного спора и другой жизни – на словах такого не объяснить.
– Отлично. Ваши машины – просто вторые родители.
– Мы их сделали. Они заботятся о нас. Жить хорошо. Нужд нет.
Тут возразить было нечего. Нищими сейчас были только те, кто умел быть нищими. Попасть в эту касту было непросто.
– Они отдают нам то, что находят, а мы это применяем. А иногда они управляются сами. Симсим дает нам все, что можно испытать. От зондов тонны скучных фотографий и анализов – хуже Луны. Вулканы какие-то вонючие. Симсим такие вещи выдает!.. – Она прикрыла глаза и помотала головой. Потом хихикнула. – Настоящие инопланетяне глупее и противнее, чем те, которые у нас в конструктах…
– Да, это проблема. Только они-то ненастоящие. Как вы можете знать правду о них? Разве это не жутко, что ваши люди стали в конечном итоге машиннозависимыми? Что эволюция человека, возможно, зашла в тупик? Человечество нуждается в трудностях, чтобы расти. Вот почему мы не разрешаем там, наверху, симсимы или супермощные ИскИны.
– Прогресс не остановился и здесь. Мы просто выбрали другой путь. А ты говоришь, как фундаменталисты, – «ваши люди»…
Катя попросила счет. Ярлык-официант протянул ладонь, чтоб она скачала его. Ему было радостно, что с ним говорят.

* * *

Кладбище оказалось настоящим – каменно-глиняный холм, от подножия и до срезанной вершины уставленный склепами и надгробьями. А вот церковь была симовая, но очень приличной работы.
Людей было мало, и все – не моложе шестидесяти. Остальные были Ярлыки с лопатами, кирками и веревками – Ильза не пожалела денег на настоящий обряд, хотя деструктуризация обошлась бы ей раз в пять дешевле. «Бах! – и настоящий прах», пелось в одной из вещей «Birth Control».
Священником была женщина. Омолаживателями она явно не пользовалась и смотрелась на все свои семьдесят лет, но службу у могилы провела бодро. Она распевала все положенные тексты, а я старался думать о Булате.
Он совсем не изменился. Пожелтел, похудел, но был мало похож на больного. Смерть собралась в глазах и вокруг рта. Мы перезванивались достаточно часто, почти всегда звонил я, и счета были дикие, несмотря на льготные тарифы для тех, кто живет на Поясе дольше пяти лет. Оживился он в последний год лишь однажды – я обмолвился, что с удовольствием взялся бы за садоводство. Тогда Булат принялся рассказывать, как он ездил в наш старый дом и как там все цвело. Но я-то видел записи со спутника. Дом сожгли дикие гасты – еще до того, как их стали впускать лишь после нейроподсадки. Сад задушила модифицированная повилика.
Мы поссорились перед моим отлетом на Пояс. Ему казалось, что я сделал что-то такое, что должен непременно искупить, а я вспылил и наговорил ему глупостей про слепых червей и гниющую науку. Дешевая энергия, суперкомпьютеры, генетический скрининг и отмирание национального государства – всего этого достигли без меня, и я мог перебраться туда, где наука не была огромным супермаркетом, услужливо выдававшим товары. Булат не захотел с этим согласиться, а потом вдруг стало поздно – эту форму не лечили даже сейчас.
На веревках мы опустили очень легкий гроб. Собственно, в экзоскелете я мог опустить его один. Пахло сырой землей и глиной – удивительно, ведь я их различал. Выпущенная веревка упала под ноги с не перестававшей меня удивлять скоростью. Священница договорила полагавшееся по обряду. Присутствовавшие – я не знал никого, кроме Ильзы и Кати, – по очереди пожали нам руки и побрели к стоянке. Все было до ужаса буднично.
– Тебе надо вернуться в дом, – не глядя на меня, сказала Ильза.
– Может быть, не стоит?..
– Стоит, – ответила она, с отвращением снимая черную шляпу. – Он просил.

Неподвижные лопасти огромных ветродвигателей сами по себе впечатляющее зрелище. А когда гигантскими белыми столбами уставлена вся долина до самого горизонта – это еще интереснее. Маленький шаттл на электрической тяге словно пробирался через фантастический лес, из которого великаны рубили себе дома. Но их никто не рубил. Когда дельта-полимеры покончили с энергетическими проблемами, ветряки остались стоять: их даже не снесли. Перерабатывать их не имело смысла.
Между ними паслось несколько сотен овец. Розовая шерсть означала, что они модифицированы для получения инсулина – молоко от них сразу же с рободоек поступало на реакторы. Ярлык на сером пони любовно следил за ними. Я отвернулся.
– Не нравится? – поинтересовалась Ильза.
– Нет, и я знаю, что ты скажешь.
Шаттл трясло, мои зубы лязгали, но «Каркасс» почему-то никак с этим не боролся. Мне с трудом удавалось говорить.
– Они же любят свой труд, любят нас и то, как мы к ним относимся. А ты прекрасно сделал тогда свою работу…
– Мы не можем сменить тему?
Ярлыки действительно это любят. Я хорошо сделал свою работу, а тогдашние политики ловко продавили этот закон. «Хочешь работать в этой стране – стань для нее безопасен…» Таких рабов в истории не было ни у кого. Ни бунтов, ни насилия, ни требований. Контракт отработан – нейроприсадка дезактивируется, и бывший Ярлык, со щеки которого удалена цветовая кодировка (ее-то и прозвали ярлыком), возвращается на родину богатым и здоровым, с надежно имплантированной дозой позитивных воспоминаний… Следующая порция будущих исполнителей, к тому времени подросших и готовых занять его место, добровольно и даже радостно выстраивается перед воротами адаптационных центров Самары, Архангельска, Милана, Женевы, Бристоля, Кельна – нет, уже больше не Кельна… Все совершенно гуманно и практично.
Но она не могла пропустить любимую фразу.
– Нечего воротить нос. Ты и такие, как ты, сделали этих животных. – Ильза не смотрела на меня.
– Ну и что ты от меня хочешь? Чтоб я взялся за пересотворение? Поздно, дорогая. Поздно. Ты будешь меня ненавидеть и тогда, когда я это сделаю.
Она не ответила; дорога свернула к дому, и древняя брусчатка принялась вытрясать из меня то, что я считал душой, но тут включились фиксаторы положения головы и едва не свернули мне шею. Шаттл въехал в ворота и остановился у дома.
– Иди, – сказала она.
– А ты? – спросил я.
– Он ни разу не сказал мне, что захочет меня видеть, – глухо ответила она.

Лопотал и позванивал ручей. В листве чирикали и ссорились птицы.
Наверняка Булат лежал на огромном валуне и смотрел, как рыба скользит в потоке. Удить он не любил. Под ногами хрустела трава, кроны старых вязов скрывали солнце, оставляя золотую сеть на земле и стволах. Девятилетнее тело несло меня так легко, как не бывало даже на Поясе. Девяностосемилетнее, подключенное через «Каркасс» к симсерверу, осталось там, наверху.
Катя была права. Моделирование было превосходным; иллюзию создавал мой собственный мозг, собирая ее изо всего, что знал о мире. Поэтому я даже не старался отличить подлинное от неподлинного. Да и зачем?
Тринадцать лет. Худой, исцарапанные коленки, длинные черные волосы и ясные серые глаза – хитрые, улыбчивые, ни единой капельки боли и предсмертного безразличия.
– Пришел… – сказал он и улыбнулся. Я не ответил. Меня трясло. Кошмар может быть и умилителен.
– Ты же мертв, – сказал я. – Помнишь, ты сказал, что не сделаешься призраком. Чего ты испугался? Что это тебе дало? Они даже не плачут над твоей могилой.
Схожу с ума. Разговариваю с проекцией сложной обратной связи.
Булат усмехнулся:
– Когда поживешь в одном теле со смертью, начинаешь думать иначе. Ну, и дети могут приезжать и говорить со мной. Катю ты не знаешь, Аулис завтра приедет сюда. Горя не будет, будет уверенность, что я всегда с ними… Разве плохо?
Подобрав камень, он швырнул его в воду. Я смотрел на всплеск и жемчужную рябь. Над нами парила стрекоза. Умер он до того, как дочь поехала встретить меня.
– Конечно, для них я буду другой. Это я выбрал для нас. Нравится?
Я пожал плечами:
– Именно таким я его и помню. Значит, и ты тоже.
Неуверенная улыбка была именно из тех дней.
– Да, тот самый берег, у Чон-Арыка. Сим выбирает из моей памяти самое яркое, остальное заполняешь ты… Помнишь, как Марик…
– Тогда никакой точности нет. Все размыто. «Твое» и «мое» совпасть не могут. Мое к тому же на три года младше.
– Какое это имеет значение? Ты видишь что-то не так?.. Хочешь, потрогай.
Катя сказала мне то же самое в поезде. Но это была отлично сконструированная, медленная и неотвратимая ложь.
– Ты хочешь, чтоб я поверил, что ты мой Булка. Ты хочешь, чтоб я уселся тут с тобой и смотрел на мальков. Но ты просто набор магнитных «да-нет», ты подпрограмма, которая выдает себя за него. Ты всего-навсего подпрограмма в той программе, которая склеивает эту ложь. Процедура, функция. Выключись к чертовой матери!
– Не злись. Я понимаю, ты не можешь в это поверить. Я Булат. Я твой Булка. Все, что было в нашей жизни, все это во мне. А теперь это записано – ныне, присно и вовеки веков. Мой мозг записан целиком. Здесь все мое и навсегда, каждая реакция, каждая эмоция. Я почувствую то же, что мог бы, и рассержусь на то же, на что рассердился бы. Но я знаю, что заплатил за это, и больше не ошибусь. Зато обрадуюсь всему, чему не успел. Здорово, правда?..
– Здорово. Ты просто классная модель. Всем симам сим. Тебя можно включить и выключить, и ты даже не обидишься. Пятимерное фото, очень удобно. Как чучело любимого кота у тети Веры. Ты даже нет лжешь себе, потому что тебя нет.
Холод в животе, тошнота, растущее ощущение нереальности и отчуждения. У кого? У меня-здесь или у меня-наверху-в-скелете? Мне казалось, что я сам превращаюсь в эту проекцию, и на секунды вдруг с ужасом почувствовал, что жду этого.
– Брось, Родик, – он улыбнулся, подперев голову рукой. – Ты хочешь не верить, но не можешь, верно?.. Меня делает все лучшее, что может быть в человеке. Я попросил не кодировать два последних месяца… боли, удушье, отчаяние – ничего приятного. Но я знаю об этом и сострадаю любому, кого убивает болезнь или человек. Меня могли скачать в тело клона, и я вернулся бы в свой мир. Полная идентичность клеточной системы, моих воспоминаний и опыта. Ты и тогда не будешь считать это реальностью?
– А твою душу тоже записали?
– Может быть. Но ведь ты не верил в существование душ?
– Теперь верю. Глядя на то, что получилось из тебя.
Похоже, ему запрограммировали и печаль. Выглядело довольно похоже.
– Души… Удобный словесный трюк, чтоб пояснить непояснимое – нашу личность, наше сходство-несходство… Программа для машины из плоти. Тебе ли не знать, что стоит поменяться двум химическим элементам в твоей крови, и конец твоей личности. Взамен приходит нечто иное, и ты никогда больше не узнаешь, что. Черт подери, да ты же сам строил людей! Ты сделал им простые и мирные души, которые никогда не будут ничем иным. Почему я не могу помириться со своей душой по своему выбору?
– То есть, выбрать себе софт? Это уже…
– Роди, милый, нам уже не выбраться из этой расщелины между старым и новым. Так нас занесло. А у Кати и ее сверстников нет ничего похожего – прежде всего потому, что они уверены, что личность бессмертна, и для всех, а не только для гениев, иммортальных креаторов. Никакого страха смерти. Из-за отсутствия смерти.
– На самом деле они развлекаются в мире мертвых – смерть уже победила и то, что физически не умерло. Они больше не отличат ее от жизни.
– Может быть, мы этого и хотели? Подумай над этим.
– Нет! – крикнул я. – Выпусти меня! Сейчас же!
– Не беспокойся. Ты вернешься к себе. И поверь – я есть я, ты мне нужен, а я нужен тебе.
Он протянул покрытую летним загаром руку с худыми мальчишескими пальцами, отросшими ногтями, каменной пылью на локте. И коснулся меня. Твердо, ласково и тепло.
Страшнее этого в моей жизни была только тьма, ворвавшаяся в мой мозг.

Потом я очнулся в моем теле, охваченном «Каркассом».
– Отпустите меня, – сказал я.

* * *

На терминал меня везла Катя.
Она внесла мою сумку на платформу, остановилась рядом и нерешительно поправила сегмент локтевого фиксатора.
– Вы же уверены, что его нет? И никогда не будет? И вам больно?
Возможно, я ошибался, но говорила она так, словно совершила открытие, с которым не могла справиться.
Она же могла приехать к нему, говорить с ним, даже выпить этой радужной дряни. Когда-нибудь они, как в «Гамлете», выйдут на улицу и пойдут в дома, где жили прежде, и к тем, кого на время оставили. Воскрешение грядет. «Может быть, мы этого и хотели», – сказал Булат.
Неужели я заодно с фундаменталистами? Правда, они говорят проще: «Наука сегодня идет с Сатаной». Если Богу все равно, если Вселенная только физическое движение мертвой материи, если мы смертны, то… Ведь Богу не может быть все равно. Или он не Бог.
Они ненавидят Ярлыков, ибо те ежеминутно заставляют помнить, что мы просто машины из мяса. Откуда у машин душа? И главное, зачем она им?
Мне нечего было ответить. Да и права такого у меня не было – для этого семьдесят семь лет назад я должен был войти в другие ворота.
– Ты ведь не вернешься? Адеква? Никогда?
Я кивнул. На этот раз «Каркасс» бережно опустил и поднял мою голову.
– Если захочешь перебраться на Пояс, дай мне знать.
Она тоже кивнула и внезапно протянула руку. Я взял ее осторожно, боясь, что «Каркасс-ОН» может раздавить маленькую робкую кисть. Мы соединили пальцы.
– Видела в симсиме, – сказала она печально. – Правильно?
– Адеква, – сказал я. Она улыбнулась. «Каркасс-ОН» поднял меня в поезд и усадил в кресло. Она помахала мне, как только вагон тронулся.
Проклятый скелет замахал моей рукой, когда она уже скрылась из виду, и махал еще долго – специально для включенного монитора с елями, ольхами и березами.
Лакеи, черт вас всех возьми, вытрите мне, наконец, лицо.

Время начать войну. Праведные больше не станут мириться с извращениями Сатаны. Безбожники и все их дела будут низвергнуты. Единый Халифат клянется в этом перед небесами. Армия праведных прошла через Испанию и Грецию, но вскоре им придется столкнуться с основными силами врагов. Тем суждено умирать, окончательно и навсегда.
Праведные видят перед собой только изнеженные ничтожества.
Им неведомо, какие страшные силы они разбудили. Они могут топить земли и воскрешать мертвых.
Скверне суждено стать оружием веры. Каждая подсадка отныне будет создавать нового воина за веру, и ничто человеческое не сможет противостоять им. Мы будем создавать миллионы истинно праведных, сражающихся за Веру и Пророка. Даже безверы, испытав обретение, никогда не смогут отказаться от Истины и станут в наши ряды.
Эта борьба преобразит лицо нового тысячелетия. Праведные уверены, что победят, потому что они борются против Сатаны и во имя и славу Бога. Настала пора уничтожить всех, кто не хочет истинно уверовать.
Миру не нужны другие. Миру нужны истинные.
Благословляю вас на победу. Идите и измените все, оставив только правду.
Поместите ее в каждое сознание.
Только правду, и ничего кроме правды.

ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Хе из рыбы
Филе горбуши (или любой другой красной рыбы) – 300 г;
чеснок – 5 зубчиков;
молотый кориандр – 1 ч. л.;
лук репчатый – 4 шт.;
сухой красный перец (порошок) – 1 ст. л.;
сахар-песок – 2 ст. л.;
уксусная эссенция 70 % – 1,5 ст. л.;
соль – 1 ст. л.;
растительное масло;
соевый соус;
петрушка; укроп.

1. Красный перец обжариваем в небольшом количестве сильно раскаленного растительного масла.
2. Луковицы нарезаем полукольцами, мелко крошим чеснок и зелень.
3. Режем рыбное филе без шкурки полосками и перекладываем луком, чесноком и зеленью.
4. В отдельной посуде соединяем обжаренный перец, уксус, кориандр, сахарный песок; соль и соевый соус добавляем по вкусу. Перемешиваем.
5. Получившейся смесью заливаем рыбу, закрываем емкость крышкой. Убираем в холодильник на 2–3 часа.
6. После этого снова перемешиваем и подаем к столу в отдельных небольших керамических пиалах или в общей салатнице.

Белое вино или хорошая водка необязательны, но приветствуются.
ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ! ЭТО НЕ ОПАСНО! 

Антон Фарб
Манифест плохих поваров

Должна ли еда быть вкусной?
Задумайтесь на минуточку. Это не такой простой вопрос, как кажется на первый взгляд.
Да, конечно, мы едим, чтобы утолить голод и получить удовольствие. Тысячи лет кулинары стараются сделать пищу более ароматной, более сочной, более привлекательной. Но куда ведет этот путь? Где вершина, цель, абсолют классической кулинарии?
Всегда найдется что-то вкуснее. Всегда едок захочет отведать чего-то, еще не отведанного. Пожрать чего-нибудь нежратого досель. Сытость проходит, и едок рыщет по ресторанам, роется в поваренных книгах, подзывает шефа и требует, требует, требует: дайте-ка мне еще! Да побольше!
И сколько бы деликатесов и разносолов ему ни предложил несчастный повар, едоку все мало. Вот уже сок и жир бегут по его подбородку, пальцы замаслены, взгляд затуманился, казалось бы – все, катарсис, гастрономический экстаз достигнут – но нет! Сработает пищеварительный тракт, опорожнится кишечник, превращая тяжелый труд повара в фекалии, – и вуаля: едок хочет еще.
Классическая кулинария, дабы стать истинным искусством – а всякое искусство, как известно, совершенно бесполезно, – должна выйти на новый уровень абстракции.
Готовить плохо.
Готовить так плохо, чтобы вкус и аромат не смогли заслонить платоновскую идею Еды.
Представьте себе голодного человека. Он приходит в обычный ресторан, и ему приносят… ну, скажем, каре ягненка. Рыча, точно зверь, едок набрасывается на мясо, обгладывает косточки, смачно чавкает овощами, хлещет вино, просит десерт…
А теперь тот же изнемогающий от голода едок попадает в ресторан идеальной еды. Перед ним – тарелка остывшей манки. С комочками. Мерзкой даже на вид. Тошнотворной на запах. Гадкой и слизкой. И что сделает едок? Брезгливо отодвинув тарелку, он скажет: «Спасибо, я сыт».
Не это ли цель истинного мастера кулинарии? Не к этому ли надо стремиться? Подыскивать самые отвратительные сочетания вкусов. Самые отталкивающие запахи специй. Самые кислые лаймы и горькие грейпфруты.
Зачем, спросите вы? А затем, что этот путь ведет к истинной, идеальной еде.
Пустая тарелка с надписью «Борщ» – вот та цель, к которой должен стремиться настоящий художник от кулинарии.
Вот смысл существования плохих поваров!

NO COMMENTS… 

Рецепт идеальной еды по-платоновски
На предварительно подогретой щербатой тарелке сервируйте обрывок бумаги в клеточку с надписью «Еда». Подавать с опозданием на три часа.
NO COMMENTS…